Гаспар Кёниг – Конец индивидуума. Путешествие философа в страну искусственного интеллекта (страница 37)

Эта логика выдает двойной отказ от свободы воли. С одной стороны, предмет выбора считается «не отвечающим» за свои личные характеристики, будь они врожденными или приобретенными. С другой стороны, агент выбора делегирует свое решение машине, опасаясь, что сам он сознательно или бессознательно может уступить глубоко запрятанным в его душе предубеждениям. Какой критерий останется в таком случае у ИИ, раз индивид сводится к схеме самого себя, став простой абстракцией, состоящей из нулей и единиц? Взаимная полезность. Значит, не удовлетворяясь предвидением и раскрытием наших спонтанных предпочтений, ИИ должен дойти до их подавления ради справедливого и оптимального удовлетворения всей совокупности индивидов в целом[129]. С моей точки зрения, это просто две стадии утилитаризма: первая стремится достигать субъективной полезности (как она определяется, в том числе и бессознательно, индивидом), а вторая – полезности объективной (преодолевающей личные предпочтения ради групповой гармонии). Странная диалектика, в которой слуга наших желаний постепенно становится нашим господином.

На что будет похож мир без «культурного соответствия» и без дискриминации? Возможно, на идеал открытого общества. Но, возможно, и на кошмар лучшего из миров, лишенного истории и наследия. Ведь наши культурные связи образуют сегодня живую ткань общества, как бы мы ее ни оценивали. Признавая безусловную философскую ценность общества без предубеждений, я хотел более развернуто представить возражение, которое набросал в разговоре с Румман, и на какое-то время выступить адвокатом дьявола. Для этого я обращусь к Эдмунду Берку, в свое время считавшемуся прогрессистом. В знаменитом отрывке «Размышлений о Французской революции» (1790) Берк воздает редкую похвалу предрассудку (prejudice). Отказываясь верить чистому применению разума, он собирается осудить и стремление вернуться к tabula rasa, свойственное Революции, и скрывающийся за ней проект построения человеческих отношений в чисто логическом порядке. А предрассудок же, напротив, Берк считает неоценимым ориентиром для правильного поведения, берущим свой исток не в индивидуальном расчете, который всегда будет оставаться поверхностным, а в «капитале времени» – в накопленных знаниях и опыте, формирующих культуру. Предрассудок – это конденсат длительной коллективной истории, состоящей из проб, ошибок и поправок. Он передает нам в наследство очевидность, которая испытывалась веками, но теперь доступна непосредственно. Там, где рефлексия увязает в импровизированных рассуждениях, предрассудок дает нам уверенный и быстрый ответ, насыщенный эмоциями, а потому толкающий к действию. Именно поэтому «предрассудок делает из добродетели привычку, а не цепочку не связанных друг с другом поступков». Этот предрассудок в пользу предрассудка не мешает критическому анализу: по Берку, задача мыслителей – исследовать «скрытую мудрость» предрассудков и извлечь из них после краткого исследования, как советовал Декарт, «временную мораль», переданную нам предками.

Было бы соблазнительно сравнить интеллектуальную иллюзию, разоблаченную Берком, с механизмами ИИ. Французские революционеры представляли людей разумными существами, способными договариваться друг с другом, ИИ же констатирует их экстравагантность, но ставит себе задачу их исправить. Требование рациональности было попросту перенесено с индивидуального решения на машину, а принцип полезности заменил собой принцип общей воли к организации социального поля. И наоборот: нельзя ли найти в предубеждениях ряд достоинств, которые Берк за ними признавал? Предубеждения, пусть они и несправедливы по отношению к индивидам, скрывают определенное обещание преемственности. Старый предрассудок гласит: подобное притягивается подобным. «Культурное соответствие», которого так боится Румман, позволяет нам продолжать общую историю.

ИИ играет главную роль в формировании общества без предубеждений. Но будет ли это именно общество, а не просто конгломерат индивидов, страшащихся любого добровольного взаимодействия и движимых волей алгоритма? Останется ли хотя бы малейшее affectio societatis, учитывая, что за каждым аффектом скрывается предубеждение?

Права без демократии

ИИ во многом подрывает традиционную демократическую структуру, где правительство, призванное служить общему благу, применяет законы, проистекающие, как считается, из общей воли. Общественный договор, разработанный просвещением, сегодня под вопросом. Это во многом объясняет политическую ажитацию, наблюдаемую в большинстве западных демократических государств. На наших глазах разваливается целая институциональная модель, но ничего другого на ее месте пока не возникло.

Первая составляющая кризиса является технической: руководители просто не поспевают за стремительным развитием ИИ, они не способны понять текущие изменения. Когда французский премьер-министр заговорил об ИИ в своей общей политической речи в июле 2017 года, комментаторы пришли в восторг от такой продвинутости, тогда как на самом деле эта тема была упомянута им лишь походя и вкратце. Сами его формулировки весьма показательны. «Революция искусственного интеллекта затронет всех во всех областях производства», – справедливо поясняет премьер-министр. Однако все эти области производства в остальной его речи рассматриваются как нельзя более традиционно, а сам ИИ связывается с будущей «национальной стратегией», словно бы речь идет о какой-то отдельной области, новом секторе. Правительство принимает решение составить доклад об ИИ, продолжая делать вид, что его сельскохозяйственные планы, промышленная стратегия или культурные расходы никак не изменятся. Но при этом достаточно пробежать глазами споры парламента времен Июльской монархии, чтобы заметить, насколько глубоко тогдашние ораторы, какую бы партию они ни представляли, понимали промышленную революцию, которая обсуждалась не только сама по себе, но и в связи со всеми прочими вопросами, начиная с детского труда и заканчивая таможенными пошлинами[130]. Вопрос становится по-настоящему важным, когда он перестает считаться чем-то обособленным. В частности, такое развитие можно было наблюдать в экологии. Что же касается ИИ, политика, похоже, безнадежно отстала от технологии.

Впрочем, Франции стыдиться нечего: США, родина ИИ, демонстрируют ту же беззаботность. После скандала с Cambridge Analytica слушания с участием Марка Цукерберга в американском Конгрессе ясно показали некомпетентность законодательной власти, которая была вынуждена задавать общие вопросы, тогда как молодой основатель Facebook смог легко ввести ее в заблуждение. Были предприняты некоторые попытки восполнить этот дефицит в публичной политике, но без особого успеха. В Вашингтоне я встретился с Кей Коидзуми, бывшим вторым сотрудником в Управлении научно-технической политики (OSTP), ведомстве, занимавшемся контролем техники и прямо связанном с Белым домом. Кей не похож на типичного высокопоставленного чиновника: в ухе у него серьга, он носит розовые часы и футболку с крокодилами. При президенте Обаме он руководил составлением трех важных докладов об ИИ, в которых рассматривались фундаментальные исследования, государственное регулирование и социальные последствия. Эти инициативы должны были привести к осознанию проблематики на самом высоком уровне. Президент лично занимался этим проектом, была мобилизована вся федеральная администрация. «Они начали понимать, – вздыхает Кей, – но это больше не повестка правительства». Избрание Дональда Трампа повлекло резкое торможение деятельности OSTP. За беззаботностью Кея заметно глубокое разочарование. Словно зажглась искорка, которая потом была потушена первым партийным дуновением. Теперь единственная надежда Кея, которую он лелеет в рамках престижной Американской ассоциации развития науки, состоит в том, что на смену правительству, не справившемуся со своей задачей, придет гражданское общество.

Государства, стремящиеся не упустить в этих вопросах инициативу, применяют разные инструменты. Вдохновляясь работами старого британского дипломата Тома Флетчера[131], Дания официально назначила «технического посла», ответственного за отношения с крупными технологическими компаниями. Чиновник, занявший этот пост, Каспер Клинге – профессиональный дипломат, сегодня его офис располагается в Кремниевой долине. Когда я встретился с ним, он работал на этой должности уже два года. Сначала можно было подумать, что подобная инициатива лишь подкрепляет самомнение технических гигантов, признавая за ними едва ли не суверенный статус. Но с точки зрения датского правительства все наоборот: оно надеется, что сможет таким образом укрепить на этой территории роль государства. Каспер считает себя классическим дипломатом, который отправляет в столицу телеграммы и представляет интересы граждан своей страны. Признавая беспрецедентную силу GAFA, он в то же время хочет верить в то, что функция национальных государств по защите принципов либеральной демократии будет оставаться центральной. Датская инициатива, впрочем, уже нашла подражателей: во Франции в конце 2018 года был назначен «посол по цифровой сфере» (это более скромная должность). Над такой же возможностью размышляет Германия. Имея дело с цифровыми империями, дипломатия должна адаптироваться и формировать новые коалиции. Где Дании важнее иметь представительство: в Афинах или в Пало-Альто?