Гаспар Кёниг – Конец индивидуума. Путешествие философа в страну искусственного интеллекта (страница 31)
Такие страхи могут показаться довольно абстрактными, но они постоянно мучили меня во время моего путешествия. Особенно мне вспоминается один вечер, когда я физически ощутил страх жить в мире, где, вопреки миссии, которой Кант охарактеризовал эпоху Просвещения, никто больше не осмелится воспользоваться собственным рассудком, где каждый предпочтет делегировать машине свою способность мыслить и судить. Я обедал в историческом центре Пекина с блестящей специалисткой по компьютерным наукам, шахматисткой-вундеркиндом, стажировавшейся в Колумбийском университете. Она была талантливой предпринимательницей и работала в Китае, где, в частности, основала, а потом продала стартап Law.ai, который автоматизировал вынесение судебных решений. Ее американское имя – Кэти. Какое-то время она занималась видеоиграми и создала компанию Wafa Games, используя ИИ, чтобы больше узнавать о пользователях и успешнее их удерживать. В соответствии с логикой, которая уже должна быть хорошо знакома читателю, алгоритмы позволяют определять поведение игроков и предлагать им то, что соответствует их глубинным желаниям. Машина, например, позволит новичку выигрывать, чтобы он не охладел к игре слишком быстро, а потом подстроится под его стиль игры (оборонительный или агрессивный), удовлетворяя его ровно в той мере, чтобы ему нравилось играть, и в то же время слегка фрустрируя, чтобы он снова и снова начинал игру.
Манипуляция, зависимость, желание – рутина для ИИ. Кэти, впрочем, охотно все это признала. Но если люди находят счастье в постоянных развлечениях, разве это не может считаться формой социального прогресса? Как уверенно заявила Кэти, разве жизнь – не игра, стирающая границу между виртуальным и реальным?
После трапезы, достойной Гаргантюа, мы решили прогуляться вокруг Запретного города. Кэти пожелала во что бы то ни стало угостить меня местным рисовым вином, и мы, немного шатаясь, погуляли в раскаленной китайской ночи. Мы брели вдоль каналов по мощеной дороге, на которой обычно сидят рыбаки. Надежные стены дворца приглушали громкий шум дорожного движения. Можно было даже поверить, что мы в императорском Китае, а в стране, навязчивой идеей которой стала модернизация, это поистине редкая иллюзия.
Преисполнившись спокойной меланхолии и пресыщенного пессимизма, я без стеснения ударился в стенания о будущем человечества – к великой радости Кэти, которой они показались очень
Итак, два-три века мы жили, воображая, что у индивида есть права и что его решения принадлежат ему и никому больше. Считая себя разумными, мы на самом деле были безумными. Разум, которым мы бахвалились, свобода, которой мы наслаждались, гражданские права, которые мы отстаивали, искусство, к которому мы взывали, – все это было привилегией элиты. Почему у некоторых было право быть индивидами, полноценными личностями, а у других его не было? ИИ положит конец этому лицемерию. Он срежет под корень наши различия, капризы, нашу уникальность. Мы снова станем хорошо управляемым обществом, однородным племенем, трудолюбивым муравейником, в котором каждый печется об общем счастье и где все вкладываются в счастье каждого.
«Офицер говорит: не рассуждайте, а упражняйтесь! Советник министерства финансов: не рассуждайте, а платите! Духовное лицо: не рассуждайте, а верьте!» – вот как Кант описал темные века покорности и невежества, которые должны были завершиться просвещением, когда каждому будет дана смелость пользоваться своим собственным умом.
Мы вот-вот изобретем высшую, изощренную форму добровольного рабства. Во времена Ла Боэси мы были прикованы к тирану – но решитесь не служить ему, и вот вы свободны. Во времена Токвиля мы лениво покорялись грозной опекунской власти, власти государства – но тяги к независимости было достаточно, чтобы выйти из этого состояния оцепенения. Даже во времена, описанные в антиутопии «Дивный новый мир», когда мы отдали власть над собой принципу удовольствия, еще существовало центральное правительство, от которого герои, не подчиняющиеся норме, могли осмелиться потребовать отчета. Но теперь, во времена ИИ, мы подчинены только самим себе, нашим мнениям, вкусам, поведению и нашим любовным историям, которые постоянно воспроизводятся, незаметно модифицируются и безмерно возвеличиваются. Принимая куки и условия пользования, делясь бесконечным числом личных данных, мы сами создаем сковывающие нас кандалы. Мы стали своими собственными деспотами. Кто захочет, освобождаясь от самого себя, рискнуть стать другим?
Что станет с безумцами, гениями, бродягами, небесными странниками, всеми теми, кто был солью человечества? Их тоже затянет в орбиту «полезности». Вначале они будут противиться. Некоторые станут пятиться назад. Но как и, главное, зачем сопротивляться? Уставшей рукой они толкнут первый турникет… А потом сами, по своей воле, пойдут по тому же пути, столь простому и удобному, столь, по сути дела, логичному.
Я посмотрел на Кэти: она просто умирала со смеху…
4
Разные следствия
На что будет похоже общество без свободы воли? Я попытался осмыслить его зачатки, встречаясь не только с техническими специалистами по ИИ, но и с учеными, активистами и простыми «цифровыми» гражданами, столкнувшимися с первыми существенными переменами. Моя задача не в том, чтобы предсказать будущее, а в том, чтобы довести до предела саму алгоритмическую логику.
В этом я попытался сохранить верность методу Токвиля. В своей работе «Демократия в Америке» он выделяет структурирующий принцип демократической трансформации – равенство, – а потом занимается описанием его «разных следствий», которые в XIX веке уже были заметны в США. Философский метод, литературный стиль, архитектура, спиритуализм, профессиональная жизнь, заработки, отношения между мужчиной и женщиной, представления о семье, о чести, воинский дух… ничто не может избежать требования равенства. Точно так же в случае ИИ исчезновение свободы воли определяет ряд трансформаций. Мы рассмотрим различные их формы примерно в том же порядке, который был предложен Токвилем: искусство, науки, право, экономика, нравы, политика и философия.
«Именно потому, что я не был врагом демократии, я хотел быть искренним по отношению к ней», – уточняет Токвиль в предисловии к своей книге. Мне бы хотелось сказать то же по поводу ИИ.
Искусство без художников
Чтобы понять, что будет представлять собой искусство XXI века, надо отправиться в Санта-Крус, очаровательное местечко с испанским колоритом на берегу залива Монтерей, где находится Калифорнийский университет. Я потерялся в пригороде, состоящем из коттеджей, но потом наконец нашел нужную дверь – дверь композитора Дэвида Коупа, который уже несколько десятилетий создает музыку на основе кода. Особенно он известен тем, что придумал алгоритм, который может генерировать музыкальные произведения в стиле Баха: уху непосвященного (например, моему) отличить копию от оригинала совершенно невозможно[102]. Ту же технику Дэвид Коуп применил к Вивальди, Моцарту и даже Шопену, но с разным успехом (его «Ноктюрн в стиле Шопена» кажется мне слишком механическим). Главное же, что при помощи компьютерных программ он создал ряд оригинальных произведений; одно из самых известных называется «Эмили Хауэлл».
В своей наивности я связывал ИИ с молодыми разработчиками-аспирантами и предпринимателями в футболках. Но история ИИ сегодня охватывает уже несколько поколений. Человеку, который открыл мне дверь, больше 75 лет. Его сухое и серьезное лицо, потерявшееся за седой бородой, вполне подошло бы бюсту античного философа. Он ведет меня на второй этаж, в свою мастерскую. Там легко представить, как Антуан, композитор из фильма «Дядюшки-гангстеры», блуждает по лесу звуков спустя пятьдесят лет: к потолку подвешены сотни труб, бубенцов, колоколов, треугольников и стекляшек, так что малейшее движение в комнате запускает симфонию, повинующуюся случаю. На полу – завалы книг по математике, стопки бумаг и старые компьютеры, а потому двигаться тут небезопасно. Дэвид прокладывает путь, включает экран, загружает свою программу EMI, и через несколько кликов в мастерской звучит неизвестное произведение Баха. Я первый и последний человек, который его услышал: компьютер постоянно производит все новые и новые аранжировки. Разве не должен был я прийти в трепет от одной мысли о том, что могу таким образом пообщаться с духом Баха? Нет. Скорее наоборот: мы только что истребили Баха как человека, индивида, который существовал и принадлежал к определенной истории, чтобы превратить его в метод производства звуков. И. С. Бах стал названием конкретного алгоритма. А поскольку алгоритмы при должной тренировке всегда могут совершенствоваться, вполне логичным будет предположить, что виртуальный Бах в конце концов превзойдет своего праотца из плоти и крови.