Гаспар Кёниг – Конец индивидуума. Путешествие философа в страну искусственного интеллекта (страница 30)
Патри оказался довольно восприимчивым к вопросу автономии. Действительно, ИИ не должен погружать нас в своего рода рыночный коллективизм, в котором индивидуальное поведение определялось бы некоей таинственной алгоритмической формулой.
Неужели кто-то наконец понял мои вопросы?
Но радость моя была недолгой… Вот ответ Патри на эту угрозу: достаточно будет посредством электродов, имплантированных в наши нейронные контуры, увеличить мощность нашего мозга, чтобы обрести еще более сильную свободу воли. Иначе говоря, ИИ, интегрированный прямо в наш мозг, одержит верх над детерминизмом технологии. Трансгуманизм даст нам инструменты свободы. Сам став ИИ, я смогу избежать манипуляции со стороны других ИИ. Но что в таком случае останется от этого «Я», которое, однако, хочется сохранить? Зачем возвращать себе контроль, если сознательный субъект размоется в технологической аугментации? Что мы выиграем, когда наложим на себя ограничения ИИ? Это похоже на самоубийство из страха смерти.
Кроме того, гипотеза Патри кажется мне в научном плане фантастичной. «Достаточно вставить чип в мозг» – это фантазия для технофилов из Кремниевой долины и их китайских единомышленников, последний ответ на любой антропологический вопрос, окончательный аргумент, одновременно неопровержимый и недоказуемый, цифровой эквивалент воли Бога, который, как известно еще со Спинозы, является прибежищем невежества. Вам нужны свобода выбора, счастье, власть, ум или эмпатия? Надо просто подождать, скоро у нас появится подходящий чип. На что он будет похож, на какие нейронные контуры он будет действовать? Неважно, наверняка найдется какой-нибудь стартап, который решит эту проблему. Именно в таких разговорах понимаешь, как далеко технология ушла от научного разума, основанного на доказательности и фальсифицируемости, став в итоге просто верой со своими кредо, ритуалами и заклинаниями.
Сопротивляться таким приступам надежды трудно, особенно если они случаются с людьми, к которым я в интеллектуальном плане близок. Мне было трудно защищать свое луддитство. Однако уважение, которое можно испытывать к достижениям информатики, заставляет продумать их пределы, допуская законность внешней по отношению к самой технологии точки зрения, в частности философской. Я никоим образом не против ИИ, но должен констатировать, что его индустриальные приложения, разрабатываемые сегодня, создают опасность для индивидуальной способности выбора: опираясь на утилитаристское основание, они умножают техники
Сжечь человека
Словно для того, чтобы рассеять мои сомнения, через несколько недель после нашей встречи Адриен отправил мне фото с Burning Man. Вот он в пустыне – веселится среди друзей в смешных костюмах (а некоторые из них и вовсе без костюмов). На заднем плане над толпой навис огромный металлический дракон. Песок грубый, покрытый сетью трещин; синее небо без облаков: лунный пейзаж для новой, радостной и пестрой расы. Но откуда же взялось само это название – «Горящий человек»? Все дело в том, что по завершении празднества там сжигают огромную фигуру человека. Видеозаписи этого действа впечатляют. Ночью кукла в несколько десятков метров высотой, с руками, поднятыми так, словно бы она прославляет какую-то последнюю победу, воспламеняется в грохоте электронной музыки и фейерверков. Толпа, собравшаяся огромным кругом, кричит от радости, видя, как этот человек постепенно разваливается. Части его тела отваливаются друг от друга, он сгибается, становится на колени и обрушивается, поверженный собственной гордыней.
Сложно не увидеть в этом тот большой философский разрыв, о котором предупреждал Фуко в последних строках «Слов и вещей». «Если эти диспозиции [знания] исчезнут так же, как они некогда появились, если какое-нибудь событие, возможность которого мы можем лишь предчувствовать, не зная пока ни его облика, ни того, что оно в себе таит, разрушит их, как разрушена была на исходе XVIII века почва классического мышления, тогда – можно поручиться – человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке», – писал Фуко в конце 1960‐х годов[101]. Это событие очень похоже на ИИ и его современные изводы, которые постепенно лишают человека того, чем наделяла его мысль модерна, а именно уникальности, автономии и ответственности. Несмотря на свой показной нарциссизм, Кремниевая долина никоим образом не может считаться индивидуалистичной.
Вопрос, поставленный Фуко, – это вопрос просвещения как такового. Мыслители и реформаторы хотели освободить человека от внешних опекунов, которые могли быть политическими, экономическими или интеллектуальными. И они настолько преуспели в этом, что технологии, рожденные свободным обществом, сегодня заняты созданием худшего вида опекунства – опекунства внутреннего, управляющего самыми что ни на есть сокровенными решениями, которые принимаются от имени индивидуального и коллективного благополучия. Именно в этом смысле человек может быть стерт, как лицо, нарисованное на прибрежном песке, – так же, как растворяется в песке лицо «Горящего человека».
Этот вопрос просвещения стал для меня очевидным только тогда, когда я встретился с Лаурой Тэйлор-Кейл, дипломатом и исследователем из Центра международных отношений, которая сегодня занимается в Стэнфорде темой адаптации организаций к технологиям.
Я прихожу на встречу первым и устраиваюсь за столиком на террасе. Когда Лаура садится напротив меня, я не могу скрыть мимолетного удивления. Она оказалась первой и последней чернокожей женщиной из всех, кого я встретил в своих странствиях. Я не особенно озабочен борьбой с дискриминацией, которая, по-моему, в американских дебатах давно вышла за пределы разумного. Но все-таки нужно признать, что одна чернокожая женщина на 125 встреч – это уже говорит о том очевидном отсутствии разнообразия в технологической среде, которое также выражается в предвзятости алгоритмов в моделях ИИ, разрабатываемых молодыми белыми мужчинами. Именно из-за этого алгоритмы распознавания лиц иногда безнадежно путали чернокожих людей с обезьянами, поскольку не обучались на достаточно репрезентативной выборке. Подробнее мы поговорим об этом в следующей главе.
Лаура, несомненно, развивает ангажированную позицию, критическую, но не диссидентскую, которая, однако, резко расходится с позицией ее коллег. Она уехала из Вашингтона, чтобы лучше, на академическом уровне, понять ИИ, которым во властных кругах все так восторгаются. Она понимает реалии повседневной жизни в центре США, где значительные территории до сих пор остаются лишенными доступа к интернету, и в то же время опасности китайской модели технологического надзора. Она жалуется на то, что публичное обсуждение этих вопросов остается крайне поверхностным, что потворствует лицемерию больших платформ и их этических комитетов.
Внезапно, без всякого особого повода, она пересказывает мне разговор со своим бойфрендом. Он спросил, что она думает о просвещении. Очевидно, этот вопрос занимал его уже давно. «Вам стоит поговорить с ним», – сказала она мне. Да, наверное. Но почему именно просвещение?
«Потому что нам придется выбирать между нашими ценностями. Между просвещением и технологией есть определенное противоречие».
Просвещение стало для нас предметом насмешки. Как и большинство ее американских коллег, Лаура не доверяет слишком общим понятиям, слишком громким заявлениям. Однако она осмеливается настаивать на своих вопросах. Должны ли мы опустить забрало? Смириться и пожертвовать своей частной жизнью? Не будет ли удобнее в условиях конкуренции с Китаем и под давлением нашего собственного популизма выбросить просвещение на свалку истории?
Мы расстаемся на этом вопросе, поставленном Лаурой, и не знаем, как на него ответить. Я вспоминаю о статье, рекомендованной мне Джоном Миклетвэйтом, и решаю ее внимательно прочесть – это статья Генри Киссинджера под названием «Как заканчивается просвещение». Легендарный (и весьма неоднозначный) министр иностранных дел времен Никсона рассказывает в ней о своем недавнем знакомстве с ИИ и справедливо сетует на то, что философы не уделяют ему должного внимания, тогда как технические специалисты не слишком озабочены этическими аспектами. Киссинджер не скрывает тревоги, связанной с риском появления неуправляемого сверхинтеллекта, который переопределит опыт сознания. Возможно, он тоже начитался Бострома… Но в то же время Киссинджер ставит более оригинальный и тонкий вопрос о новом отношении к сознанию, создаваемом ИИ. В этом новом цифровом универсуме окончательное суждение об истине теперь выносит вовсе не человеческий разум: именно накопление данных позволяет определить реальность или скорее множество реальностей, адаптированных к нашим заранее сформированным представлениям. Таким образом, «человеческие когнитивные процессы теряют свой личный характер: индивиды преобразуются в данные». Диспозиции знания, как и предсказывал Фуко, пошатнулись: человек больше не является сознательным производителем знаний, он пассивный реципиент информации. Парадокс в том, что гиперперсонализация продуктов ведет к дезиндивидуализации субъекта. Мы потребляем по индивидуальной мерке, но теряем меру себя. Под натиском непрерывного потока извещений, лишившись всякой интроспекции, «цифровой» человек теряет свою интеллектуальную и нравственную автономию.