Гарриет Тайс – Кровавый апельсин (страница 46)
Я вспоминаю последнюю встречу с Патриком, как плохо он выглядел, как я повернулась к нему спиной.
– Знаешь, что самое худшее, Элисон? Самое-самое худшее? – спрашивает Хлоя, пытаясь вздохнуть сквозь рыдания.
Я качаю головой.
– Я не хотела верить Кэролайн Напьер. Конечно нет. Я годами работала на Патрика. Он всегда вел себя как настоящий джентльмен. Но после сказанного ею… я стала хуже думать о нем. И, должно быть, он это знал. Я не обняла его в ответ. Я была последним человеком, говорившим с ним, последним другом, и я не обняла его в ответ.
Я склоняю голову. Не могу дать ей отпущение грехов, на которое она надеется. Я тоже не обняла его, стояла застыв, когда он поцеловал меня в последний раз. Но он был один на платформе, он сам решил прыгнуть. И сам решил воспользоваться Алексией, девушкой в два раза младше его, сам решил проигнорировать Кэролайн, когда она сказала ему «нет».
– Это все его вина, Хлоя, – говорю я. – Он это сделал, на все наплевал. Не ты, не Кэролайн Напьер.
– Только если… – Хлоя начинает говорить, но ее прерывают.
– В чем его вина? – Это Мадлен.
Мы с Хлоей обе подпрыгиваем, быстро берем себя в руки.
– Здравствуйте, – говорю я, вставая и подходя к ней.
Я протягиваю руку, и она пожимает ее. Я провожу Мадлен в комнату для переговоров, а Хлоя приветствует ее из-за моей спины. Я усаживаю Мадлен за стол.
– Это было огромным потрясением для нас всех, что Патрик у… – начинаю я.
– Ничего не говорите, – прерывает меня Мадлен. – Я этого не вынесу. Знаю, что о нем говорят, но со мной он был очень милым…
Теперь я смотрю на нее и вижу, что ее лицо еще бледнее, чем обычно, а глаза тоже красные. Ее, мои, Хлои – полка женщин Патрика, оплакивающих его уход. Или что-то вроде того.
– Знаю, это ужасно.
– И это правда было самоубийство?
– Так говорят, но, конечно, пока еще нет результатов следствия и отчета судмедэксперта, – говорю я.
– Я видела «Ивнинг стэндарт», но эти обвинения не могут быть правдой, да? – Ее голос дрожит, но есть в нем какая-то нотка, что-то почти незаметное, отчего мне не хочется продолжать дальше этот разговор.
– В данный момент я больше ничего не знаю, – говорю я.
– Но у вас же должно быть свое мнение на этот счет, – не отстает она.
– Правда нет, Мадлен. Я так же поражена этим, как и все, – отвечаю я.
Она открывает рот и закрывает его снова. С меня хватит ее вопросов.
– Нам нужно думать о вашем деле, – говорю я.
– Мне все равно. Какой смысл?
– Вы знаете, какой смысл. Подумайте, сколько сил Патрик в него вложил. Он бы не хотел, чтобы вы сдались, – нетерпеливо говорю я.
Если мы все можем продолжать жить, то почему для Мадлен это так сложно? Мы знали его дольше. И вряд ли она вообще его знала.
– Наверное, нет. Но без его поддержки, я не смогу через это пройти, – отвечает Мадлен, заламывая руки.
Честно говоря, она выглядит искренне расстроенной. Впервые ее одежда, джинсы и кремового цвета кофта, помята, а на воротнике виднеется пятно.
– Я буду там, как и Хлоя, – замечаю я.
– Она мне не нравится. Она не понимает, не работала над этим делом с самого начала. Патрик видел меня в тюрьме в худший момент моей жизни.
Меня пронзает вспышка гнева. Мне платят не так много, чтобы разбираться с подобным. У нее все еще тот же барристер и совершенно компетентный солиситор, пусть даже не он изначально занимался ее делом.
– Послушайте, Мадлен, я понимаю, что для вас это шок, но нам нужно быть прагматичными. Версию защиты нужно подать в конце этой недели. Я работала над вашим делом с самого начала. Смерть Патрика – это грустно, но в действительности никак не влияет на то, что будет с вами.
– Не могу поверить, что вы настолько бессердечны. Я думала, что вы-то точно поймете, – говорит она, явно намереваясь вытянуть как можно больше драмы из произошедшего.
Но тут Мадлен начинает плакать, тихо, но по-настоящему. Ее лицо искажается, а мой гнев исчезает, его заменяет стыд. Мне надо быть помягче.
– Простите, я просто пытаюсь тоже держаться. Это ужасное потрясение, – говорю я.
Мадлен выпрямляется, словно собираясь с силами:
– Мне тоже жаль, я ничем не помогаю. Не хочу тащить все это в суд, особенно Джеймса. Я сделаю все, чтобы защитить его, честно.
– Возможно, и не придется. Есть маленькая вероятность, что обвинение примет заявление о непреднамеренном убийстве. Вам также придется поговорить с их психиатром, но если он придет к тому же заключению, что и мы… А если и нет, отчет Джеймса не вызовет споров.
– Я не хочу, чтобы его вообще допрашивали, – говорит Мадлен. – Мы или кто-то другой. Мне не нравится мысль о том, что ему придется давать показания.
Я беру блокнот и начинаю листать его, пытаясь выиграть дополнительное время, чтобы обдумать свои следующие слова.
– Знаю, что он свидетель обвинения, но его показания помогут нам. Они в общем и цел ом подтверждают наличие домашнего насилия. И конечно, нападение Эдвина на него в тот последний день имеет большое значение. Так что…
– Мне это совершенно не нравится, – говорит Мадлен. – Это уничтожит Джеймса, ведь ему придется давать показания против матери. – Она качает головой – Я не могу так поступить, не хочу, чтобы ему пришлось это делать. Не хочу, чтобы ему пришлось лгать.
– Но он же говорит правду, разве нет? – спрашиваю я, ерзая на стуле.
Я не понимаю. Смотрю на нее пристально, и на мгновение она встречается со мной взглядом, прежде чем опустить глаза. Что-то меняется в ее лице.
– Мадлен, – говорю я.
Она делает глубокий вдох.
– Я не хочу, чтобы Джеймс давал показания. Мне нужно защитить его, – говорит она. – Наверное, лучше признать вину.
– Ладно, – отвечаю я. – Я понимаю это. Просто хочу, чтобы вы кое о чем подумали. Вы хотите защитить Джеймса, понимаю. Суд может пугать. Особенно ребенка. Но…
– Хватит, хватит! Я приняла решение! – Мадлен встает со стула с криками и, повернувшись спиной к комнате, смотрит в окно.
В комнату заходит Хлоя, но Мадлен никак на нее не реагирует.
В комнате повисает тишина, и я начинаю слышать шум на улице, сирены, гудки и гул самолета. Мадлен все еще смотрит в окно, поверх грязи на раме, на крыши и дворы внизу.
– Мне жаль, что вы расстроены, – говорю я, – но, учитывая, что мы работали над тем, чтобы подать заявление о невиновности в убийстве, и готовили защиту на этой основе, очень важно все обсудить детально. Мне нужно убедиться, что вы все понимаете.
Мадлен поворачивается ко мне. Ее лицо покраснело, и она приближается ко мне так быстро, что я вздрагиваю, решив, что она собирается меня ударить. Вместо этого она отступает назад и снова садится. Когда она наконец говорит, в ее голосе слышится столько же презрения, как и у Карла в воскресенье.
– Я все прекрасно понимаю, – говорит она. – Как и Патрик понимал. Но его здесь больше нет.
Я смотрю на Хлою. Она в таком же смятении, как и я.
– Патрик был единственным человеком, который мог держать все это дело под контролем. Без него надежды нет. Так что расскажите мне обо всех последствиях, и потом я признаю себя виновной, хорошо? – говорит Мадлен.
Я делаю, как она говорит, объясняю, что не смогу полностью смягчить приговор, если она признает вину, что раскаяние, о котором я могу заявить в суде от ее лица, не будет иметь большого значения, что мы не сможем использовать его в контексте жестокого обращения, как хотелось бы, потому что я буду ограничена в том, что могу сообщить суду. Я произношу все эти юридические формулировки по очереди, но мои мысли в другом месте. Я думаю о фразах, использованных ею, о желании защитить сына… роли Патрика в суде, его настоятельном решении рассказать мне, как дальше вести это дело, вместо того чтобы выбрать кого-то поопытнее. До меня уже практически доходит суть происходящего, но она все еще ускользает, а огромная часть меня не хочет знать, не хочет спрашивать. Я только хочу, чтобы Мадлен сказала, что понимает объяснение, данное ей, и подписала документы, подтверждая, что знает: если подтвердит свою вину, несмотря на защиту, наши руки будут связаны. Другая тактика защиты, к которой мы можем прибегнуть, скорее всего, поможет делу, но при этом она ужасно пугает.
Как мать, я надеюсь, что сама никогда не окажусь в подобной ситуации. Как мать, говорящая с другой матерью, знаю, что лучше всего так все и оставить и позволить Мадлен принести себя в жертву материнству. Но я ее барристер… и понимаю, что что-то здесь не так, я что-то упускаю, что-то ускользает от меня. Я перестаю говорить ей об ограниченных возможностях смягчения приговора и собираюсь с духом.
– От чего именно вы защищаете своего сына, Мадлен? – Она испуганно поднимает взгляд. – Вы правда просто хотите помешать ему давать показания или это нечто большее?
Хлоя стоит позади нее и кажется такой же испуганной. Она подняла руку, словно желая остановить меня. Тем не менее я настаиваю.
– Какова именно роль Патрика? Потому что сейчас все это не имеет смысла, и я хочу лучше понять, что мы тут делаем.
Лицо Мадлен застывает. В любой другой истории ярость в ее глазах могла бы мгновенно обратить меня в камень. Я смотрю на нее, встречаюсь с ней взглядом, отказываясь позволять ее гневу испугать меня. Я справлялась и с худшим: Карл, Патрик… все это. Я не отступлю перед своим клиентом, даже если меня обманывали все это время.