Гарриет Тайс – Кровавый апельсин (страница 41)

– Карл, я…

Я больше не могу молчать, но только я открываю рот, он тоже начинает говорить, заглушая мои неуверенные слова:

– Я думал об этом всю ночь, Элисон. И весь день. Мне приходилось со стольким мириться, и я больше так не могу.

– Что ты хочешь сказать? – чуть ли не блею я.

– Пожалуйста, ничего не говори. Это и так очень сложно, но мне нужно сказать то, о чем я думаю. Все зашло слишком далеко.

Я киваю молча. Понимаю, что прижала ладонь ко рту, хотя не помню, когда это сделала.

– Я подам на развод, Элисон. Пути назад нет. Я поговорил сегодня с юристом, и закон на моей стороне. Я могу развестись с тобой по причине безответственного поведения. Ты знаешь, через что ты заставила меня пройти, особенно за последний год.

– Я…

– Нет, дай мне закончить. Для меня это очень сложно. Меньшее, что ты можешь сделать, это дать мне договорить.

Я скоро взорвусь, во мне бурлят слова защиты, обвинения, извинения, боль; они извиваются и корчатся, и, если я не выпущу их изо рта, они взорвут мне голову. Но я молча киваю. Это меньшее, что я могу сделать.

– Я хочу, чтобы ты покинула дом. Сегодня же. Понятно, что тебе придется забрать остальные вещи позже, но пока что я хочу, чтобы ты собрала сумку и ушла. Принимая во внимание твое поведение, у меня не будет проблем с получением статуса основного опекуна Матильды, а учитывая, что я отдал деньги за дом из своего временного пособия по безработице, у меня больше прав находиться здесь, чем у тебя.

Я поражена, забыла все слова. В голове кипящая масса шума, и я не могу проанализировать сказанное Карлом.

– Однако тебе выплатят за часть дома, и я не стану с этим спорить. Все-таки тебе нужно где-то жить. Но, учитывая, что это дом Матильды, а я тот, кто будет за ней присматривать, логично, что здесь останусь я. Ты понимаешь, что я говорю?

Смятение, которое я ощущаю, должно быть, отражается и на моем лице. Я сглатываю, делаю вдох и выдох. Карл продолжает смотреть на меня, словно в ожидании ответа.

– Хочешь, чтобы я съехала? – наконец спрашиваю я.

– Так я и сказал, да.

– И ты станешь опекуном Матильды?

– Очевидно. Ты же не пытаешься сказать, что можешь за ней присматривать? Ты и за собой-то присмотреть не можешь. – В его голосе не осталось ничего, кроме презрения. Даже гнева.

– Но… но она любит меня. Я ей нужна. – Теперь я плачу, слезы катятся по лицу.

– Ладно, Элисон, мне явно придется сказать тебе все прямо.

Карл садится на край кресла и наклоняется над кофейным столиком. Я подумала, что, если он будет одного роста со мной, это поможет, но его близость скорее больше пугает меня, а не меньше.

– С чего начать?

Он делает глубокий вдох и перечисляет…

Алкоголь – галочка.

Часы вдали от нее – галочка.

Курение – галочка.

Моя эгоизм, работа на выходных и по вечерам – галочка.

Мой эмоциональный эгоизм – галочка.

Его список раздавливает меня. В голову приходят слова защиты: мне пришлось вернуться на работу, потому что он потерял свою, природа профессии барристера подразумевает, что ты можешь получить работу внезапно и готовиться к ней до поздней ночи, трудности общения с клиентами и постоянные косяки уголовного правосудия, из-за которых иногда лучше выпить с коллегами, людьми, которые все понимают, чем приносить домой эту жестокость и грязь.

Но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, он продолжает:

– И ты можешь сказать, что все это необходимо для твоей карьеры, Элисон, но ты могла бы присоединиться к Королевской службе уголовного преследования или стать штатным юрисконсультантом у солиситоров. Ты могла бы все упростить. Но нет, ты пристрастилась к вниманию, которое получаешь, когда стоишь в парике и мантии. Тебе нравится находиться в центре сцены. Посмотри, как ты пытаешься перевести на себя все внимание при встречах, рассказывая людям о своих делах. Смотри, как ты выпендривалась, получив свое первое дело об убийстве. – Слова Карла срываются с его языка все быстрее и быстрее. Он наконец озвучивает годы неприязни.

– Карл, послушай…

– Может, заткнешься? Всегда говоришь только ты. Теперь моя очередь! – кричит он.

Я поднимаю руки, вжимаясь в сиденье и подбирая ноги под себя, словно пытаясь казаться меньше.

– И ничто из этого не имело бы значения, если бы не влияло на Матильду. Ты ужасная мать. Она никогда не стоит для тебя в приоритете, ты никогда не отводишь ее в бассейн и не заботишься о том, что ей нужно для школы. Тебе даже нельзя доверить забрать ее вовремя с занятий. Вчера ты чуть не потеряла ее, черт возьми, – говорит он.

– Но я люблю ее, – шепчу я, – люблю. Разве это вообще не считается?

– Нет, когда ты присматриваешь за ней так ужасно, нет. Ты активно вредишь ей, в этом я уверен. И я не позволю этому происходить, больше нет. Нужно было с самого начала понять, что ты не способна быть матерью. По крайней мере, я помешал нам завести второго ребенка, когда увидел, какая ты.

Мгновение я молчу, до меня доходит смысл его слов. И я спрашиваю:

– Что ты имеешь в виду, говоря «помешал нам»? Что ты хочешь этим сказать?

– Я сделал вазэктомию, конечно же. Я не был готов рисковать. А тебе нельзя доверить прием таблеток. – Он смотрит на меня так, словно я безумна, если считаю по-другому.

– Ты… ты сделал вазэктомию? Когда ты сделал вазэктомию? Почему не сказал мне? Ты позволил мне думать… – говорю я, спотыкаясь на словах.

– Вскоре после рождения Матильды, – говорит он, – и я бы снова так поступил, Элисон. Не понадобилось много времени, чтобы понять, насколько ты безнадежна как мать. Ты бы ни за что не справилась с двумя. А теперь ты сделаешь хоть что-то правильное и уйдешь без ссор. Она может приезжать к тебе на выходных, но я прослежу, чтобы о ней хорошо заботились.

– Ты не можешь так поступить, Карл. Я тебе не позволю, – говорю я, наконец найдя в себе силы спорить, пораженная его словами.

– Я не даю тебе выбор, Элисон. Я просто говорю тебе, что произойдет. У поступков есть последствия, знаешь ли, у поступков есть последствия.

Никогда раньше не видела его таким, таким спокойным и одновременно яростным. Он резко кивает в такт своим словам. Становится ясно, что сейчас я ничего от него не добьюсь.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спрашиваю я.

Он довольно кивает и садится обратно на стул:

– Я отведу Матильду куда-нибудь в кафе. Пока нас не будет, ты упакуешь вещи и уйдешь. Я скажу, что тебе пришлось уйти по работе.

– Могу я пойти попрощаться с ней?

– Не думаю, что это хорошая идея, не сейчас. Ты на взводе, и я не хочу, чтобы она расстроилась. Увидишься с ней на следующих выходных, через пару дней все организуем.

– А что насчет моих вещей? – спрашиваю я, хотя в действительности это не так важно.

– Со временем все решим. Ты сможешь забрать остальные вещи на следующих выходных. У поступков есть последствия, не забывай. Все это ты сама навлекла на себя.

Он все продумал. Я иду наверх и закидываю одежду в чемодан, впихивая туда все подряд. Я заставляю себе подумать о том, что мне нужно для работы, забираю чистые воротнички и белые рубашки. По крайней мере, моя мантия в конторе, так что мне не придется таскать ее с собой. Я слышу, как открывается и закрывается парадная дверь, и голос Матильды становится все тише по мере того, как они удаляются от дома. Я осматриваю нашу спальню, внезапно понимая, что она в последний раз для меня наша. Карл всегда любил спихивать меня к краю кровати и спать, развалившись посередине. Теперь он сможет это делать безнаказанно – все пространство теперь его. На мгновение вся значимость случившегося наваливается на меня, тяжесть такой силы, что мне приходится сесть на кровать. Мне не хватает дыхания. Я больше никогда не буду здесь спать, никогда не почувствую тепло Карла рядом. Но я беру себя в руки и продолжаю собирать вещи.

Вызываю такси и жду внизу с чемоданом. Рядом с Ковент-Гарден есть «Трэвелодж», и я останусь там. Когда-то у меня были друзья, прежде чем я попыталась соединить вместе Матильду, работу, Карла и Патрика. У меня складывается ощущение, что я уже месяцами не говорила ни с кем за пределами школьных ворот или конторы. Я мельком подумываю о том, чтобы позвонить Рании, но мы еще плохо друг друга знаем, поболтали только пару раз. Вряд ли я могу заявиться к ней со своим чемоданом и разрушенным браком.

Приезжает такси, и я сажусь в него. Оно едет вперед, а я смотрю в окно. Все просочилось у меня между пальцами: дом, дочь, муж. Любовник, хотя сейчас это вряд ли имеет значение. Я приезжаю в «Трэвелодж» и регистрируюсь, а потом тащу чемодан по ступенькам на третий этаж, так как лифт не работает. В воздухе стоит запах жареной еды, а на изголовье кровати что-то липкое. Даже не раздеваясь, я заворачиваюсь в одеяло на кровати и, как мне кажется, много часов смотрю на стену, прежде чем засыпаю. Снится мне только Матильда. Она бежит впереди меня, а я никак не могу до нее дотянуться.

Глава 20

Я просыпаюсь в три ночи, замерзшая. Кондиционер работает на всю мощь, и с меня спало одеяло. Я иду в туалет, снимаю штаны и рубашку и отключаю кондиционер, прежде чем теперь нормально лечь в постель. Я пытаюсь заснуть, но не получается – слишком много мыслей крутится в моей голове. Я вытаскиваю телефон из сумки и включаю его, жалея, что я так жестко настроена против соцсетей. Может, в такие времена что-то вроде Фейсбука помогло бы. Я могла бы выставить куда-нибудь статус, что-то расплывчатое о том, как я несчастна, и внезапно друзья со всего мира прислали бы мне слова сочувствия. Я включаю сайт и уже почти регистрируюсь, но бессмысленность всего этого останавливает меня. Не хочется вспоминать всех людей из прошлого, учитывая, насколько пустое мое настоящее.