Гарри Тертлдав – Совы в Афинах (страница 84)

“Очень хорошо, спасибо”, - сказал Соклей, делая вид, что не слышит этого. “Он только что вернулся со шкиперства на "Дикаиозине " в патруле против пиратов. Они сожгли два пиратских корабля, когда были там. Адмирал Эвдемос пригласил его выпить после того, как он вернул "трихемиолию” на Родос." Они с Менедемом часто раздражали друг друга, когда были вместе, но они представляли единый фронт против всего мира.

“Два пиратских корабля?” Глаза Буланакса снова расширились. “Euge! Отличная работа. Много прощаний с ними. ” Ни один родосец не сказал бы ни слова против того, кто причинил вред пиратам, даже если бы он не заботился об этом человеке.

“Менедем был тем, кто в первую очередь предложил построить трихемиолиай”, - добавил Соклей, слегка крутя нож. “Они такие быстрые, что доставляют пиратам немало хлопот в этих водах”.

“Хорошо”. Буланакс поколебался, затем продолжил: “Надеюсь, ты извинишь меня, о лучший, но я ... только что вспомнил, что опаздываю на встречу. Добрый день. Прощай”. Он поспешил прочь.

Соклей подозревал, что назначение было мифическим, что Буланакс слышал столько хороших новостей о Менедеме, сколько мог вынести. Продажа трюфелей, вина или малиновой краски в Афинах не произвела бы на него впечатления; это была коммерция, и коммерция была вульгарной. Но думать о новом типе боевых галер и сжигать пиратские корабли - это совсем другая история. Они помогли полису, к чему стремился каждый гражданин Родоса. Буланакс не мог из-за них смотреть на Менедема свысока, как бы ему этого ни хотелось.

Напрасно оглядевшись в поисках другого партнера по борьбе - мужчины, которых он видел, были слишком малы, чтобы составить честный поединок, - Соклей вернулся к тиру для метания копья и провел еще несколько бросков. Затем он натерся свежим оливковым маслом и соскреб его со своей песочного цвета потной кожи изогнутой бронзовой щетинкой. Он надел хитон и покинул гимнасий.

Агора находилась неподалеку. Она была меньше и менее легендарна, чем Афины, но для Соклея это был дом. Он приезжал сюда со своим отцом или с педагогом с тех пор, как был маленьким мальчиком. Здесь собирались родосцы, чтобы поделиться новостями дня. И здесь собрались родосцы и всевозможные иностранцы, чтобы покупать, продавать и торговать.

Даже так поздно в сезон парусного спорта Соклей слышал, как эллины говорили на нескольких разных диалектах: дорийцы с Родоса; ионийцы с их прерывистым дыханием; афиняне, которые называли язык глотта вместо глосса и море талатта вместо талассы; старомодные киприоты; жужжащие, шепелявящие звуки тех, кто использовал айольский; и македонцы, чей родной язык совсем не был греческим.

Финикийцы приправили греческий своим собственным резким, гортанным акцентом. Чванливые кельтские наемники превратили его в музыкальный. Ликийцы говорили с чиханием. Карийцы и лидийцы сделали все возможное, чтобы обыграть эллинов в их собственной игре. И - Соклей с интересом посмотрел на парня - там был итальянец в тоге: самнит или, возможно, даже римлянин с дальнего конца полуострова. Соклей не испытывал ни малейшего интереса к римлянам. Во время последнего путешествия Афродиты на запад, тремя годами ранее, римская трирема едва не потопила ее.

Он прогуливался по рыночной площади, в основном слушая или наблюдая, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть товары, посплетничать или потратить оболос на горсть нута, обжаренного в оливковом масле. Имя Деметрия, сына Антигона, было на устах у многих мужчин. Своей молодостью и энергией - и своим впечатляющим налетом на Афины - он, казалось, затмил своего отца в умах многих людей. “Что Деметрий будет делать дальше?” - этот вопрос Соклей слышал снова и снова.

На самом деле он слышал это так часто, что в конце концов потерял терпение и сказал: “Деметрий сделает все, что скажет ему Антигон, вот что. Он правая рука Антигона, да, а его брат Филипп - левая, но Антигон - это мозг и сердце”.

“И откуда ты так много знаешь об этом, о дивный?” - усмехнулся последний Что Деметрий будет делать дальше?- сейер, мужчина, который стоял за столом, заставленным раскрашенными терракотовыми статуэтками.

“Потому что я вернулся из Афин меньше месяца назад”, - ответил Соклей. “Потому что я слышал речь Деметриоса на Ассамблее и слышал, как он всегда отдавал должное своему отцу за все, что тот делал. Потому что я ужинал с ним, когда мы с моим двоюродным братом продавали ему трюфели и вино. И потому, что Антигон был важным маршалом уже более тридцати лет - со времен Филиппа Македонского, - и он не собирается исчезать, как пух на одуванчике.”

Мужчина за столиком рядом с продавцом статуэток рассмеялся. “Думаю, он сказал тебе, Лафейдес”.

Лафейд остался непокоренным. “Ха!” - сказал он. “Антигону сейчас столько же лет, сколько Зевсу”.

“Он тоже почти такой же хитрый, как Зевс”, - сказал Соклей. “Забудь о Деметрии. Ты бы хотел, чтобы Антигон был врагом? Хотели бы вы, чтобы у Родоса был враг Антигон? Я знаю, что не стал бы ”.

“Я бы предпочел его, чем Деметриоса”, - упрямо сказал Лафейдес.

Соклей задавался вопросом, как некоторые люди могут быть настолько слепы, и как Родос мог надеяться выжить, если они были такими. Единственным ответом, пришедшим ему в голову, было то, что в других полисах тоже была своя доля таких дураков, и поэтому все выровнялось. Это не совсем успокоило его. “Разве ты не понимаешь?” - сказал он почти умоляюще. “У вас не может быть Деметрия без Антигона, потому что Деметрий не делает ничего, чего бы ему не приказал его отец”.

“Он трахает хорошеньких женщин - многих из них, судя по тому, что говорят люди”, - ответил Лафейдес.

Он менял тему? Или он действительно думал, что это было реальным возвращением к тому, что сказал Соклей? Соклей не был уверен, но подозревал худшее. Он сказал: “Лучшее, что могло случиться с Родосом, - это чтобы и Антигон, и Деметрий” - он использовал двойное число, чтобы показать, что они составляют естественную пару, - ”полностью забыли о ней”.

Грамматические тонкости были забыты Лафейдесом. Продавец статуэток выпятил свой щетинистый подбородок и сказал: “Я их не боюсь”.

“Ты, несомненно, быстроногий Ахиллеус, приезжай снова”, - сказал Соклей. Приняв сарказм за комплимент, Лафейдес приосанился. Соклей вздохнул. Он боялся, что продавец статуэток так и сделает.

12

Баукис сделала пируэт во внутреннем дворе. Подол ее длинного хитона на мгновение взлетел, обнажив пару стройных лодыжек. Менедем оценивающе наблюдал, делая все возможное, чтобы его не заметили: она выпендривалась перед его отцом, а не перед ним. Обеспокоенным тоном она спросила: “Я хорошо выгляжу?”

Менедем не мог не опустить голову. Глаза Филодема, к счастью, были устремлены на Баукиса. Мужчина постарше тоже опустил голову. “Ты прекрасно выглядишь, моя дорогая”, - сказал он. В кои-то веки они с Менедемом полностью согласились.

Его жена взволнованно хлопнула в ладоши. Золото блестело на ее пальцах, запястьях и в ушах. В одном из ее колец был большой темно-зеленый изумруд, который Филодем купил для себя - другими словами, для нее, - после того, как Менедем получил немало драгоценных камней от шкипера торгового судна из Александрии.

“Я могу выйти в город!” Баукис сказала - на самом деле пискнула. Она снова хлопнула в ладоши. “Я могу выйти в город без вуали! Я даже могу выходить из города без вуали!”

Филодем что-то пробормотал, но у него хватило ума не выражаться слишком ясно. Шествие к храму Геры в восьми или десяти стадиях к югу от городской стены - за кладбищами - было праздником, которого женщины Родоса с нетерпением ждали каждый год. Это дало им мгновенный вкус к свободной и открытой жизни, от которой обычай удерживал их большую часть времени.

По небу плыли облака. Заходящее солнце окрасило их в розовый цвет. “Надеюсь, дождя не будет”, - воскликнул Баукис. “Это было бы ужасно”.

Филодем и Менедем обменялись удивленными взглядами. Оба они были разбирающимися в погоде. “Я не думаю, что тебе нужно беспокоиться об этом, мой дорогой”, - сказал Филодем, и Менедем опустил голову. “В этих облаках нет дождя. Того ливня, который прошел позавчера, было достаточно, чтобы убрать пыль, но мы не должны ожидать чего-то большего до конца сезона дождей ”.

“О, хорошо”. Улыбка Баукис обнажила ее выступающие передние зубы, но это также показало, насколько она была счастлива. “Если вы, двое моряков, говорите мне, что это так, значит, так оно и есть”. Она указала на Филодемоса. “И если сейчас пойдет дождь, я буду винить тебя. Ты знаешь это, не так ли?”

“Конечно. Люди всегда винят меня во всем, что здесь идет не так”, - ответил отец Менедема. “Дождь, несомненно, тоже моя вина”. Баукис показала ему язык. Он сделал вид, что собирается шлепнуть ее по заднице. Они оба рассмеялись. Ни один персидский палач не смог бы придумать ничего более мучительного для Менедема, чем непринужденная, счастливая побочная игра между ними. Филодем продолжал: “Убедись, что ты остаешься с женой Лисистрата и другими женщинами по соседству, имей в виду. Ты же знаешь, какими становятся молодые хулиганы, когда женщины выходят на улицу”.

Он слегка нахмурил брови, глядя в сторону Менедема. Скандалы в ночи религиозных процессий и фестивалей действительно случались. Множество комедий вращалось вокруг того, кто с кем встречался или кто кого насиловал в такие ночи. И Менедем украл поцелуй или два, и один или два раза больше, чем поцелуй или два, во время праздников. Но он просто улыбнулся в ответ своему отцу. Филодемос мог беспокоиться о нем и какой-то другой женщине, но не беспокоился о нем и Баукисе.