Гарри Тертлдав – Совы в Афинах (страница 75)

“Было бы только удачей, если бы мы нашли что-нибудь стоящее, чтобы отвезти обратно на Родос”, - ответил Менедем. “Тем не менее, я хочу наполнить наши фляги водой. Это подходящее место, чтобы сделать это. То, что у нас есть, горячее и несвежее, и вряд ли стоит пить, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь слег с сильным потоком, выпив здешней воды ”.

Матросы, которых он отправил в город с кувшинами для воды, смеялись - точнее, хихикали, - уходя. Некоторые из них приглаживали волосы или расчесывали их деревянными или костяными гребнями. Носить воду обычно было женской работой. Это объясняло глупость моряков. Надежда, что они встретят хорошеньких женщин на устье скважины, объясняла их прихорашиваемость.

В должное время моряки вернулись с пресной водой. “Привет, девушки!” - крикнул кто-то с борта "Афродиты    ". Менедем думал, что это Телеуты, но он не был уверен. Кто бы это ни был, он привел в ярость людей с кувшинами. Они, похоже, тоже не были уверены, кто их окликнул, что, вероятно, было для него удачей.

Один из водоносов сказал: “Давай, смейся, ты, грязный катамит. Мы видели настоящих женщин, честных женщин, женщин, которые не шлюхи. Мы тоже не просто их видели. Мы поговорили с ними, и они ответили ”.

Другие матросы с кувшинами на плечах склонили головы в знак согласия. Менедем не знал, как к этому отнесся насмешливый матрос. Что касается его самого, он был склонен ревновать. У эллинов было не так уж много шансов встретить честных женщин, с которыми они не состояли бы в родстве. Судя по тому, как вели себя моряки, они максимально использовали этот случай.

“Где мы проведем завтра ночь?” Спросил Соклей.

Менедем пожал плечами. “Я думал провести это время в море. На полпути между Наксосом и Родосом нет подходящего места для остановки. Мы уже проходили этим путем раньше. Ты знаешь выбор не хуже меня - несколько действительно жалких маленьких островов ”.

Он ждал, что его кузен начнет ворчать и жаловаться, но Соклей только пожал плечами. “Со мной все в порядке. Я не возражаю против ночи на досках, особенно когда следующей ночью мы, вероятно, будем дома навсегда ”.

“О”. Менедем знал, что в его голосе прозвучало почти разочарование. Ищу ли я еще одной ссоры с Соклеем? Подумал он, надеюсь, что нет. “Домой навсегда”. Он попробовал слова на вкус, обнаружив, что они не совсем ему нравятся. “Я не буду сожалеть о том, что уплыву, когда вернется весна”.

“Я тоже не думаю, что смогу”. Соклей посмотрел на запад и немного на север, в направлении Афин. “И все же...” Он вздохнул. “Посещение Афин, когда я снова вижу их после того, как мне пришлось уехать, напоминает мне, что Родос действительно является моим домом. Слишком поздно делать из меня философа; я слишком долго гонялся за прибылью ”.

“В прибыли нет ничего плохого”, - сказал Менедем. “Без нее торговцы не могли бы работать. А без торговцев, где философы? Сидел там на корточках, напрягаясь, чтобы посрать, вот где ”. Он не был уверен, сказал ли это Аристофан о людях, которые любили мудрость, но это было то, что мог бы сказать поэт-комик.

“О, да. У меня была та же мысль в Афинах, хотя я не выразил ее так ... элегантно”, - сказал Соклей.

Это была похвала или он ехидничал? Менедем не мог сказать. Ему было интересно, уверен ли его кузен. Пожав плечами, он похлопал Соклеоса по плечу. “Застрял в профессии торговца, да? И застрял в профессии родосца? Что ж, я полагаю, бывают судьбы и похуже”. Он мог бы придумать множество таких. Чего он не знал, так это были ли какие-нибудь лучше.

Моряки, которые не таскали воду, начали требовать, чтобы они шли в Наксос. В отличие от Кифноса и Сироса, это был настоящий город с множеством таверн и борделей на выбор. Как снисходительный отец - не из породы, с которой он был лично знаком, - он отмахнулся от них с "Афродиты    .

“Некоторые из них вернутся на Родос без оболоса, который можно было бы положить в рот”, - сказал Соклей.

“Сказать им, чтобы они не пили и не шумели?” Спросил Менедем. “Послушали бы они, если бы я это сделал?”

“Я могу вспомнить не одну семью на родине, которая была бы тебе благодарна, если бы ты это сделал”. Но Соклей вздохнул. Это было не то, о чем просил Менедем, и он это знал. Еще раз вздохнув, он продолжил: “Нет, они не прислушались бы к тебе. Это очень плохо”.

“Без сомнения, но я не знаю, что с этим делать”, - сказал Менедем. “На самом деле, я сам подумывал о том, чтобы пойти в таверну сегодня вечером”.

“Ты был?” Соклей звучал так, словно признавался в каком-то особенно отвратительном пороке. “Клянусь собакой, почему?”

“Всегда хорошая идея узнать какие-нибудь новости о том, что ждет нас впереди”, - ответил Менедем. “Если пираты орудуют в водах к востоку отсюда, я бы предпочел выяснить это в винной лавке, чем на собственной шкуре. И кроме того, - он ухмыльнулся Соклею, - меня тошнит от вина, которое у нас на борту.”

“Твоя вторая причина - позорное оправдание, и я надеюсь, ты это знаешь”, - сурово сказал его кузен. “С другой стороны, твоя первая причина… Я пойду с тобой. Две пары ушей могут уловить то, что одна упускает.”

Они отправились в путь незадолго до того, как солнце опустилось за западный горизонт. Двенадцать дневных часов сокращались с каждым днем по мере того, как лето шло на убыль, в то время как ночные часы растягивались. Винный магазин, который они выбрали, находился всего в паре улиц от гавани. Сухая виноградная лоза, висевшая над дверью, говорила о том, что это за заведение. Как и повышенные голоса и нестройные обрывки песни, доносившиеся из-за двери. Некоторые мужчины зашли в таверну не за сплетнями. Они отправились выжать из вина столько веселья, сколько могли.

Менедем и Соклей оба закашлялись, когда вошли внутрь. Факелы наполнили комнату дымом. Сажа испачкала глинобитные стены и стропила над этими факелами. Лампы с оливковым маслом на нескольких столах и на каменной стойке в задней части помещения добавляли к дыму вонь горячего жира. И - Менедем сморщил нос - кто-то в не столь отдаленном прошлом вернул ему вино. Эта вонь была недостаточно сильной, чтобы выгнать родосцев из таверны, но она была там.

“Приветствую, друзья!” У человека, который управлял заведением, был фальшивый жизнерадостный вид, который напускали на себя многие владельцы таверн. Он был тощим маленьким человечком с огромными ушами. Когда он забывал улыбаться и быть веселым, его узкое лицо расслаблялось, приобретая то, что выглядело как постоянное кислое выражение. Менедем видел подобное у других трактирщиков, у мужчин, содержавших бордели, и у тех, кто зарабатывал на жизнь надзором за рабами. Этот парень снова натянул улыбку и спросил: “Откуда вы, ребята?”

“Родос”, - ответил Менедем.

“Сейчас мы возвращаемся туда из Афин”, - добавил Соклей.

“Вина?” спросил хозяин таверны. Менедем и Соклей оба склонили головы. Наксиец поставил на стойку две большие глубокие кружки. Круглое отверстие, вырезанное в сером камне, позволило ему погрузить черпак с длинной ручкой в амфору, ожидавшую внизу. Он наполнил кубки, затем протянул руку. “По два обола в каждый”.

Родосцы заплатили. Менедем сделал небольшое возлияние. Выпив, он вздохнул. Что касается вина, то ему лучше было бы остаться на борту "Афродиты    ". Он почувствовал на себе ироничный взгляд Соклея, но отказался признать это.

“Вы из Афин, не так ли?” - спросил седовласый мужчина с большим носом. “Что там на самом деле происходит? Мы услышали, что Деметриос выбыл, а затем мы услышали, что Деметриос вернулся. Кто-то не знает, о чем он говорит, это ясно ”.

“Есть два разных Деметрия”, - сказал Менедем.

“Это верно”. Соклей опустил голову. “Деметрий Фалеронский на свободе; он бежал на Кассандрос. И Деметрий, сын Антигона, здесь. Он разрушил крепость Мунихия, которую использовали люди Кассандроса, и вернул - он говорит, что вернул - афинянам старую конституцию ”.

“Это то, что случилось? Неудивительно, что я был в замешательстве”, - сказал седовласый мужчина. Менедем был готов принять его за дурака, но затем проницательное выражение появилось на его лице, и он спросил: “Что дали ему афиняне, если он дал им их старые законы?”

Теперь Соклей был единственным, кто не захотел вдаваться в подробности. “Они отдали ему много почестей”, - сказал он, и на этом бы все и закончилось.

Даже здесь, в центре Эгейского моря, он не хочет ставить Афины в неловкое положение, подумал Менедем с удивлением. Его не волновало, что из-за него полис, который они покинули, выглядел плохо. Поскольку он этого не сделал, он рассказал мужчинам в таверне о некоторых льстивых степенях, которые приняла Афинская ассамблея.

Некоторые из них засмеялись. Седовласый мужчина с большим носом сказал: “Ты это выдумываешь. Они никогда бы не опустились так низко. Мы говорим об Афинах , а не о каком-то жалком маленьком полисе у черта на куличках ”.

“Клянусь Зевсом, Афиной, Посейдоном, я говорю вам правду”, - сказал Менедем.

“Так и есть”. Меланхолия в голосе Соклея сделала его слова еще более убедительными. “Мы были на Ассамблее с родосским проксеном, когда были предложены многие из этих указов, и мы видели и слышали, как они были приняты. Хотел бы я сказать вам иначе, о люди Наксоса, но сделать это было бы ложью”.

Менедем думал, что такой философски звучащий язык заставит наксийцев отступить. Вместо этого, казалось, это произвело на них впечатление. “Кто бы мог подумать, что афиняне из всех народов окажутся широкоплечими?” - пробормотал хозяин таверны - эпитафия полису, если таковой вообще существовал.