Гарри Тертлдав – Правители тьмы (страница 139)

Кучер Амату поужинал со слугами Красты. Ей даже в голову не пришло поинтересоваться, что они ели. Карета графа с грохотом покатила к сердцу Приекуле. Стоя в дверном проеме, Краста смотрела, пока он не скрылся из виду - что во всеохватывающей тьме, которая наполняла ночи, чтобы помешать лагоанским драконам, не заняло много времени.

Когда она закрыла дверь и обернулась, она почти столкнулась с Лурканио, который стоял позади нее ближе, чем она думала. Она испуганно пискнула. Лурканио сказал: "Я надеюсь, тебя позабавило, что ты приготовил еще один ужин не в моем вкусе".

"Я подавал это для графа Амату. Казалось, ему это определенно понравилось". Но Краста, посмотрев на Лурканио, решила, что момент неподходящий для неповиновения, и поэтому изменила курс. Придав своему голосу горловое мурлыканье, она спросила: "А что бы вам понравилось, полковник?" и положила ладонь на его руку.

Наверху, в ее спальне, он показал ей, что ему понравится. Ей это тоже нравилось; он действительно знал, что делает, даже если не мог делать это так часто, как мог бы делать мужчина помоложе. Сегодня вечером, что необычно, он заснул рядом с ней, вместо того чтобы вернуться в свою постель. Возможно, он выпил за ужином еще больше эля, который ему не понравился, чем думала Краста. Она тоже уснула, довольная во многих отношениях.

Где-то посреди ночи кто-то постучал в дверь спальни, кто-то выкрикнул имя Лурканио и разразился потоком неразборчивых слов на альгарвейском. Лурканио вскочил с кровати, все еще обнаженный, и поспешил к двери, также восклицая на своем родном языке. Затем он вспомнил о Валмиране и позвал Красту, как будто она была служанкой: "Зажги лампу. Мне нужно найти свою одежду".

"Мне нужно снова лечь спать", - пожаловалась она, но не посмела ослушаться. Моргнув от внезапного света, она спросила: "Ради всего святого, из-за чего стоит поднимать шум в такой час?"

"Амату мертв", - ответил Лурканио, натягивая килт. "Мятежные бандиты устроили ему засаду по пути отсюда домой. Силы внизу пожирают бандитов, нам нужен был этот человек. Его водитель тоже мертв. Он накинул тунику и быстро застегнул ее. "Скажите мне, миледи, вы упоминали кому-нибудь - вообще кому-нибудь, заметьте, - что граф посетит нас сегодня вечером?"

"Только для повара, чтобы он знал, как приготовить что-то особенное", - ответила Краста, зевая.

Лурканио покачал головой. "Он в достаточной безопасности. Он не может пукнуть без нашего ведома, не говоря уже о том, чтобы предать нас. Ты уверен в этом?"

"Конечно, я уверена - так же уверена, как и в том, что хочу спать", - сказала Краста. Лурканио выругался по-валмиерски, а затем, как будто это его не удовлетворило, сказал несколько слов на альгарвейском, которые, безусловно, прозвучали убедительно. И Краста, снова зевнув, поняла, что только что солгала, хотя и не собиралась. Она упомянула Амату виконту Вальну, когда они зашли в заведение под названием "Классическая кухня". Что означало…

Что означает, что я держу жизнь Вальну в своих руках, подумала Краста. Интересно, что мне с ней делать?

***

Корнелу предпочел бы войти в гавань Тырговиште на борту своего собственного "левиафана". Но морские патрули Лагоана и Куусамана вокруг гавани атаковали всех левиафанов без предупреждения; альгарвейцы уже проникли в пару и потопили несколько военных кораблей. И вот Корнелу стоял на носовой палубе лагоанского лей-линейного фрегата и наблюдал, как приближаются причалы.

Говоря по-альгарвейски, лагоанский лейтенант сказал: "Возвращение домой, должно быть, доставляет вам удовольствие, а, коммандер?"

"У моего королевства больше нет сапога с подкованным сапогом короля Мезенцио на шее", - ответил Корнелу, также на языке врага. "Это действительно очень приятно". Думая, что получил согласие, лагоанец кивнул и ушел.

Фрегат плавно подошел к назначенному месту, прекрасная работа его капитана и магов, которые поддерживали его на плаву. Матросы на пирсе ухватились за носовые и кормовые канаты и закрепили корабль. Когда с глухим стуком опустились сходни, Корнелу был первым человеком, сошедшим с корабля. В городе Сигишоара ему сшили новую форменную тунику цвета морской волны и килт, так что он выглядел как настоящий офицер Сибии - ну, почти как настоящий, потому что по-настоящему наблюдательный заметил бы, что он все еще носит обувь лагоанского производства.

Он выругался, когда внимательно рассмотрел портовые здания. Им пришлось несладко, когда альгарвейцы впервые захватили город, и они пришли в упадок. Пройдет некоторое время, прежде чем Тырговиште снова станет первоклассным портом. "Сукины дети", - пробормотал он себе под нос.

Но у него было больше причин, более неотложных и интимных, проклинать людей Мезенцио, чем то, что они сделали с портовым районом. Трех альгарвейских офицеров разместили в доме, который делили его жена и дочь, и он опасался - нет, он был слишком уверен - что Костаче был с ними более чем дружелюбен.

Вдали от гавани город Тырговиште выглядел лучше. Город перешел к Алгарве, как только пали портовые сооружения, и альгарвейцы не особо сопротивлялись здесь после того, как солдаты Лагоана и Куусамана закрепились в другом месте на острове Тырговиште. Корнелю не знал, быть ли им благодарным за это или насмехаться над ними за их малодушие.

Город Тырговиште быстро поднимался из моря. Корнелу задыхался к тому времени, когда начал приближаться к собственному дому. Затем у него появилась возможность отдохнуть, потому что отряд куусаманцев прогнал мимо него альгарвейских пленников численностью в пару рот, и ему пришлось остановиться, пока они не пройдут мимо. Альгарвейцы возвышались над своими хрупкими, смуглыми похитителями, но это не имело значения. Куусаманцы были теми, у кого были палки.

Небольшая толпа собралась, чтобы посмотреть, как мимо бредут альгарвейцы. Несколько человек выкрикивали проклятия в адрес поверженных солдат Мезенцио, но лишь немногие. Большинство просто стояли молча. А потом, за спиной Корнелу, кто-то сказал: "Посмотрите на нашего модного офицера, вернувшегося из-за океана. Сейчас он весь в нарядах, но он не смог убежать достаточно быстро, когда пришли альгарвейцы".

Корнелу развернулся, кулаки сжаты, на лице ярость. Но он не мог сказать, кто из сибианцев говорил, и никто не указал на негодяя, который усомнился в его храбрости. Последний из пленников прошел мимо, снова открывая перекресток. Корнелю опустил руки. Он не мог сражаться со всеми, как бы сильно ему этого ни хотелось. И он знал, что в нескольких кварталах впереди у него будет драка. Он развернулся и пошел дальше.

Альгарвейские объявления о наборе персонала все еще висели на стенах и заборах. Корнелю плюнул в одно из них. Затем он удивился, почему его это беспокоит. Они принадлежали другому миру - и не просто другому миру сейчас, а мертвому.

Он свернул на свою улицу. Он представлял, как постучит в дверь, попросит Костаче открыть ее и увидит изумление на ее лице. Но вот она была перед домом, вынося что-то в мусорном ведре в канаву - дохлую крысу, он увидел, подойдя ближе.

То, что было в совке для мусора, было не первым, что он заметил, как бы сильно ему этого ни хотелось. То, как выпирал ее живот, было.

Она выбросила крысу в канаву, затем подняла глаза и увидела его. Она застыла, склонившись над улицей, как будто колдун превратил ее в камень. Затем, медленно и рывками, она выпрямилась. Она сделала все возможное, чтобы изобразить на лице приветливую улыбку, но она треснула и сползла, и она оставила попытки удержать ее. Когда она сказала: "Ты вернулся", это прозвучало скорее как обвинение, чем приветствие.

"Да". Корнелю никогда не представлял, что может кого-то так сильно презирать. И когда-то он любил ее. Он знал, что любил. Но от этого становилось только хуже, а не лучше. Намного хуже. "Ты думал, я бы не стал?"

"Конечно, я знал", - ответил Костаче. "Никто не думал, что альгарвейцы проиграют войну, и ты никогда не вернешься домой, если они победят". Она уронила совок для мусора: раздался звон жести. Ее руки сложились на вздутом животе. "Будь ты проклят, неужели ты думаешь, что я единственная, у кого будет ребенок из-за людей Мезенцио?"

"Нет, но ты мой". Корнелу поправился: "Ты был моим. И это не было так, как если бы ты думал, что я мертв. Ты знал, что я все еще рядом. Ты видел меня. Ты ела со мной. И ты все еще делала ... это." Он указал на ее живот, как будто это было преступление, каким-то образом отделенное от женщины, за которой он ухаживал, на которой женился ... и потерял.

"О, да, я видел тебя". Презрение сделало голос Костаче грубым, пока он не врезался в Корнелю, как зубья пилы. "Я видел тебя грязным, небритым и воняющим, как горец, которым ты притворялся. Стоит ли удивляться, что после этого я никогда не хотел иметь с тобой ничего общего?"

Он хлопнул себя ладонью по лбу. "Ты глупая шлюха!" он закричал. "Тогда я не мог ходить в форме. Ты думаешь, я хотел закончить в лагере для военнопленных или, что более вероятно, сгореть?"

Вместо того, чтобы сразу ответить, Костаче огляделась по сторонам, как будто хотела увидеть, кто из соседей, вероятно, принимал участие в скандале. Это также, казалось, напомнило ей о совке для мусора, который она подобрала. "О, зайди внутрь, ладно?" нетерпеливо сказала она. "Тебе не обязательно делать это на глазах у всех, не так ли?"