Гарри Маккалион – Зона поражения (страница 70)

Я кивнул в сторону холма, с которого открывался вид на полицейский участок. Несколько местных жителей смотрели на нас сверху вниз.

— Это один из очагов республиканства. Эта дама позволила десяти их людям умереть во время голодовки. Она номер один в их списке самых ненавистных врагов. Думаешь, они просто так позволят ей приехать сюда и ничего не предпримут?

Чтобы моя правота получила подтверждение, много времени не понадобилось. Работал у нас уборщик, живший неподалеку в одной из двух протестантских семей в этом районе. Поскольку владельцы магазинов полицейских не обслуживали, он приходил к нам по утрам в воскресенье, принимал заказы на газеты и прочее, а затем ехал обратно в город и привозил их нам. В воскресенье, сразу после визита Мэгги, в магазине его ждали по меньшей мере восемь вооруженных людей из ИРА. Они положили в его машину 200-фунтовую бомбу и сказали, что у него есть пять минут, чтобы доставить ее в участок, что у них в заложниках его жена, и что если он отклонится хоть на дюйм, ее застрелят.

Короткое расстояние до полицейского участка наш уборщик проехал на бешеной скорости, и у ворот смог только бессвязно промычать:

— За мной гонятся плохие люди, за мной гонятся плохие люди!

Часовые на воротах дали ему возможность въехать в расположение и припарковать машину прямо возле поста. Человека провели в оперативный штаб, но прошло несколько минут, прежде чем мы узнали от него, что в машине находится бомба. Стокс, совершенно не заботясь о собственной безопасности, подбежал к часовому и оттащил его в безопасное место у стены. Через несколько секунд бомба взорвалась, сильно ранив часового, но, к счастью, никто больше не пострадал — ИРА донесла до нас, что там думают о визите премьер-министра.

Всего две недели спустя я возвращался из Ольстерского университета, формально все еще числясь на службе, и ехал по окраинам Белфаста. Мне почему-то казалось, что все идет хорошо — я не сомневался, что скоро меня повысят, и совсем скоро я смогу начать готовиться к экзамену на должность инспектора. Главное сейчас — моя карьера, и пока она у меня есть, все остальное рано или поздно наладится. Показался перекресток. Загорелся зеленый свет, и я начал пересекать его на скорости около тридцати миль в час, когда краем глаза заметил машину, летевшую мне навстречу. Белая машина, с таким же испуганным побелевшим лицом за рулем. Я резко нажал на тормоз, шины моего автомобиля завизжали, как дикие кошки, однако избежать столкновения не было никакой возможности. Я вжал голову в плечи, и в голове промелькнула только одна мысль: «Ну что за наказание такое!?»

Моя голова влетела в ветровое стекло, и тысячи крошечных иголок боли вонзились в мой череп. За мгновение до потери сознания мне показалось, что меня выбросило через лобовое стекло наружу. Я почувствовал, как мое тело подается вперед, как стекло ранит мое лицо, затем моя грудь ударилась о рулевое колесо. Возникла боль, острая и жгучая. Тот немногий запас воздуха, который еще оставался в моих легких, вышел наружу. Странно, но я ничего не слышал. Ни движения на улице, ни даже своего собственного крика. Затем я отъехал назад, и мягкая, комфортная чернота поглотила меня.

Очнулся я от белого света в глазах.

— Постарайтесь не двигаться, — произнес успокаивающий голос где-то за пределами света. — Мы думаем, что у вас сломана шея.

Я попытался было заговорить, но мой язык был словно закручен в рулон и засыпан пылью.

— Вы можете пошевелить руками и ногами?

При попытке это сделать меня охватила паника — я не смог их почувствовать, не говоря уже о том, чтобы ими пошевелить. Из моих губ сорвался булькающий звук, такой же невыразительный, как и мой голос. Кто-то прополоскал мне рот.

— Я их не чувствую, — пролепетал я.

— Не волнуйтесь — возможно, это просто шок. Ощущения и движения постепенно вернутся. Вы можете назвать свое имя?

Я назвал свое имя, адрес и сказал, что я офицер полиции.

— Я догадалась об этом по револьверу в наплечной кобуре. Не беспокойтесь о своем оружии, сейчас оно у местной полиции.

Это было большим облегчением.

— Вы находились без сознания, поэтому вам ничего нельзя давать от боли в течение двадцати четырех часов, но как только это можно будет сделать, мы дадим обезболивающее.

В тот момент больно мне не было. Боль возникла где-то через час. Поначалу все было не так плохо, но по мере наступления темноты становилось все хуже. Все мое тело агонизировало, и осложнялось все тем, что я не мог пошевелиться. Уснуть было невозможно. Все закончилось большой инъекцией петидина⁹⁰ и блаженной потерей сознания. Последовавшая неделя почти не запомнилась — я то погружался в наркотический сон, то выходил из него, считая минуты и наблюдая за часами между инъекциями и блаженным облегчением, которое они приносили.

Со слов моего врача и полицейских, расследовавших аварию, мне удалось собрать воедино картину произошедшего. Оказалось, что на светофоре заглохла маленькая старушка лет семидесяти. Пытаясь завести машину снова, она забыла, что все еще стоит на передаче, и сняла ногу со сцепления, поэтому ее автомобиль рывком выскочил вперед на перекресток, прямо мне наперерез. Я не был пристегнут ремнем безопасности (сотрудники полиции не пристегиваются им ни на службе, ни вне ее на тот случай, если они попадут в засаду террористов и будут вынуждены спешно покидать машину), и меня бросило вперед. Своей головой я пробил ветровое стекло, затем откинулся назад через переднее сиденье и ударился о заднее стекло, и был зажат между передним и задним сиденьями. Моя машина была разбита, как и мое тело. Слава Богу, кости остались целыми, но мышцы спины оказались разорваны в клочья.

Через три дня после аварии ко мне пришел офицер, расследовавший этот инцидент. Он хотел, по возможности, избежать судебного преследования старушки, так как в ее возрасте она вряд ли сможет вернуть водительские права, если их ее лишат. Он хотел просто вынести ей предупреждение и спросил меня, что я думаю по этому поводу. То, что она потеряет права, здоровье мне не вернет, поэтому я согласился с ним.

Через две недели мне удалось убедить врача отпустить меня домой. Я по-прежнему был предоставлен сам себе, однако мог рассчитывать на поддержку некоторых соседей и друзей. Я чувствовал себя калекой: почти не мог ходить, у меня очень часто и подолгу затекала спина, заставляя меня ложиться, где бы я не находился. Множество ночей мне приходилось проводить в гостиной лежа на полу, поскольку подняться по лестнице к своей кровати не было никаких сил. Боль стала постоянным спутником; болеутоляющие средства, прописанные врачом, оказались малоэффективными, и заснуть можно было только с помощью больших доз снотворного. Из человека, бегавшего по пять миль три раза в неделю и почти ежедневно тренирующегося в спортзале, я превратился в прикованного к постели инвалида. Пропал основной стимул жизни и карьеры — работа. Исчезло то, что держало меня и придавало смысл моей жизни. Накатило отчаяние. Я подолгу сидел в затемненных комнатах, зачастую накачиваясь алкоголем, несмотря на прием обезболивающих, и размышлял о несправедливости жизни. Моей единственной компанией был доберман, которого я взял к себе еще щенком.

Я никогда не был склонен к жалости к самому себе. Какие бы карты мне ни выпадали, я всегда их разыгрывал; когда падал, то всегда поднимался. Но сейчас все было по-другому. Впервые в жизни я столкнулся с чем-то, чему не мог противостоять физически, с болью, которую не мог победить. Временами она была настолько нестерпимой, что казалось, что вот-вот захлестнет меня, повредив мне рассудок. Однажды ночью боль была настолько сильной, что ее не смогли облегчить ни выпивка, ни болеутоляющие средства. Рядом с моей рукой лежал мой верный «Ругер» и мне подумалось, что покончить со всем этим — с болью, с одиночеством, со всем — было бы очень легко. Тут моя собака подошла ко мне и положила свою огромную голову мне на колени. Я поднял револьвер и отбросил его в другой конец комнаты.

С этого момента мне стало лучше. Спасение, или скорее его начало, пришло из очень необычного источника — я начал вспоминать и рассказывать сам себе истории из своей жизни, а через некоторое время стал некоторые из них записывать. В конце концов, сборник рассказов охватил всю мою жизнь. Со временем я стал начинать писать в 9 утра, и все еще продолжал писать в полночь. Потом научился спать без помощи снотворных таблеток. Впервые боль в спине стала терпимой.

Мне также помогали мои друзья. Билл и Йен звонили и приглашали меня куда-нибудь, как и единственный гражданский друг, которого я завел с момента своего приезда в Ольстер.

*****

Наступил тысяча девятьсот девяностый год. Мое состояние, хотя и значительно улучшилось, все еще оставалось довольно плохим. В тот момент два события, произошедшие почти одновременно, заставили меня пересмотреть свои взгляды на жизнь. У себя дома был убит офицер полиции, который, как и я, пострадал в автокатастрофе и передвигался на костылях; а меня раскрыли во время посещения больницы — кто-то, кто имел доступ к моей истории болезни и был связан с высокопоставленным человеком из ИРА, опознал во мне сотрудника полиции. До этого момента я никогда не боялся нападения со стороны ИРА, считая себя стóящим четверых из них. Но в моем нынешнем состоянии меня мог убрать любой однорукий карлик с игрушечным пистолетом, поэтому до момента полного восстановления я решил вернуться в Херефорд.