Гарри Килуорт – Лунный зверь (страница 34)
С Камио мигом соскочила дрема.
– Вот еще! – возмутился он. – Зачем это? А-хо – твой первый муж, и он умер. А меня, как тебе известно, зовут Камио.
– Такова традиция. Имя лиса в зеркальном отражении повторяет имя его подруги, и если меня зовут О-ха…
– Дурацкая традиция. Мне она не указ. Придумали тоже! То-то я удивлялся, что у всех парочек здесь зеркальные имена. Нет, нам с тобой это ни к чему. Я менять имя не собираюсь.
– Так значит, ты хочешь, чтобы я изменила свое?
– Вовсе нет. Пусть каждый остается при своем имени. Не вижу смысла что-то менять.
– Но как другие лисицы узнают, что ты мой муж?
– Да наплевать на них. Пусть думают, что им заблагорассудится. Какое нам дело до других лисиц и лисов? Главное, ты знаешь, что я твой, я знаю – ты моя. Зачем сообщать всему миру о том, что у нас на сердце? Я понимаю, ты стоишь за традиции горой, и мне вовсе не хочется тебя расстраивать, но от всех этих пустых условностей с ума можно сойти. По-моему, ни к чему, чтобы отжившие традиции забирали над нами власть. Таково мое мнение, и надеюсь, ты будешь с ним считаться.
О-ха поднялась и решительно направилась к выходу.
– Теперь я вижу, что ошиблась, – обернувшись, бросила она. – Мы с тобой слишком разные.
– Постой! Неужели из-за какой-то ерунды…
– Если для тебя это действительно ерунда, почему не сделать по-моему? В конце концов, я родилась в этой стране, а ты приехал неведомо откуда. Значит, ты должен уважать наши обычаи, а не внедрять здесь свои.
Камио, обиженный и раздосадованный, сел, скрестив передние лапы.
– А-хо, А-хо, – бормотал он себе под нос. – Ни в жизнь мне не привыкнуть к этому имени. Я – Камио, а А-хо – это кто-то другой. Если я сменю имя, сам себе стану чужим. Меня окликнут, а я и ухом не поведу, заговорят об А-хо, а мне и невдомек, что речь идет обо мне. Нет, я не хочу впускать в себя дух другого лиса. – Он взглянул в глаза О-ха, посверкивающие в темноте. – Ты знаешь, я – это я, не А-хо. И ты не заставишь меня превратиться в него. Я Камио, лис из далекой страны. А А-хо мертв и сейчас разгуливает по Дальнему Лесу.
Пожалуй, в его словах много правды, признала про себя О-ха. Она все еще думает об А-хо. И сейчас, в полумраке, всякий раз невольно удивляется, услышав голос Камио, а не голос первого мужа. Ей так и не удалось совладать с тоской по А-хо, но, если она не опомнится, воспоминания разрушат ее настоящее.
– Прекратим спорить. Я согласна. Ты – это ты, а не А-хо. Я буду звать тебя А-камио.
– Нет, так тоже не годится. Меня зовут Камио, и не иначе. Впрочем, если хочешь, возьми себя имя О-комиа.
– Спасибо за одолжение. Только этого не хватало. Получается, мы с тобой делим нору, собираемся завести детенышей, но в глазах всего мира мы друг другу чужие. Что ж, если ты считаешь, так лучше, – будь по-твоему. В самом деле, имена – это одно, чувства – другое. Правда, я никогда не слыхала, чтобы лис отказывался изменить имя. Меня с детства приучали чтить законы и обычаи, и, конечно, мне не так просто объявить их ерундой. Если А-конкон узнает, что мы нарушили древний обычай, его удар хватит. Знаю, ты считаешь, я свихнулась на традициях, – вот погоди, встретишься с А-конконом, он тебе мозги вправит. Ну да ладно. Нам обоим надо отдохнуть.
Камио был только рад прекратить неприятный разговор. И они опять улеглись, соприкасаясь телами.
Наступила пора любви, и О-ха, к немалому своему удивлению, обнаружила, что не только А-хо способен доставить ей наслаждение. Камио оказался на редкость чутким, внимательным и нежным. Он так ласково покусывал ее за бок, зарываясь носом в мех, что возбуждение охватило ее задолго до совокупления, которое в конечном счете длится всего несколько секунд. Мех О-ха так наэлектризовался, что, когда они с Камио терлись друг о друга, между ними пробегали искры. Страсть переполняла лисицу, и пару раз она куснула Камио – охватившее ее чувство требовало выхода. Он испустил стон и прошептал, что в такие мгновения хочет ее еще сильнее.
Когда все было кончено, Камио три раза отрывисто тявкнул, потом взвизгнул, и в голове у О-ха пронеслось: кое-что на свете всегда остается неизменным. Довольные, ублаготворенные, они долго лежали, прижимаясь друг к другу и наслаждаясь своей близостью.
В мир пришла зима. Трава, посеребренная морозом, скрипела под лапами, и, вернувшись в нору с охоты, лисы долго возились, выкусывая лед, намерзший между когтей. Все вокруг покрылось хрупкой ледяной коркой, окна сарая мороз расписал диковинными узорами, напоминающими листья папоротника. Затвердевшую землю теперь невозможно было раскопать, и лисам приходилось обходиться без червей и улиток. Насекомые исчезли, словно их никогда и не было. Найти воду тоже стало нелегко.
О-ха настойчиво обучала Камио обрядам, сопровождающим выход из норы и возвращение в нее. Глупо считать вздором ритуалы, которые обеспечивают безопасность жилища, утверждала лисица. Конечно, для того чтобы проделать все должным образом, требуется время и терпение, но, когда дело идет о сохранности норы, нечего лениться. Камио хотелось угодить подруге, и он стал прилежным учеником. К тому же лис и сам понимал: их будущим детенышам необходимо надежное убежище, ведь в случае необходимости беспомощные лисята не смогут спастись бегством.
Однажды ночью Камио отправился на промысел, но вскоре вернулся без добычи. По его встревоженному взгляду О-ха мгновенно поняла – что-то случилось.
– В чем дело? – вскинулась она. – Говори скорее, не тяни!
– Ты только не волнуйся, – ответил он. – Но нам нужно побыстрее уносить отсюда лапы. Кругом полно людей, и у всех ружья. Они повсюду, и в городе, и в окрестностях. Убивают все живое, и лис – в первую очередь.
Сердце лисицы сжалось.
– Но почему, почему?
– Да все А-конкон, гори он ярким пламенем, – с чувством ругнулся Камио.
– А-конкон? Что он мог натворить?
– Пошли быстрее. Нам надо найти безопасное место, где детеныши…
– Ты не ответил. Что сделал А-конкон?
– Он, видно, на старости лет окончательно спятил. Додумался совершить рванц на главной городской площади. На глазах дюжины людей вспорол себе брюхо и выпустил кишки. Ясно, людям невдомек, в чем тут дело, – да и откуда им знать лисьи обряды. Он-то совершил это в знак протеста против людского вторжения. Слыхала, наверное, как он хныкал: мы, мол, лисы, теперь обречены влачить жалкое существование. Мне, ей-ей, плешь проел своими сетованиями. Вечно твердил: пришло время напомнить о забытых традициях! Вот и напомнил, на наши головы!
– Но почему люди так рассердились? Почему решили убить всех лис?
– Почему? Перепугались до смерти, вот почему. Как только А-лон рассказал мне, какую штучку выкинул А-конкон, я сразу все понял. Хуже нет, когда людей охватывает страх. Они лишаются рассудка и несут с собой смерть. Сейчас они боятся за своих детенышей – сама знаешь, что такое детеныши…
– Ты трещишь без умолку, но до сих пор толком не объяснил…
– Разве? Пришел Призрак, что имеет тысячи имен. Люди увидали Белый Лик Ужаса. Решили, что в голову А-конкону ударила Ядовитая Пена – проще говоря, что он взбесился.
Снаружи уже доносились выстрелы и отрывистый людской лай. Топот множества шагов сотрясал улицы. Все звуки были полны страхом – не обычным страхом, а леденящим ужасом пред смертельным безумием, что передается через укусы собак и лис.
– Они убивают не только лис, бродячих собак тоже, – добавил Камио. – Собак, кошек – всех…
– Но… – Лисица запнулась, чувствуя, как из глубин ее сознания поднимается Неизбывный Страх, унаследованный от предков, жестокий, мучительный, бесконечный страх. – Но раньше такого никогда не случалось… никогда.
– У себя на родине я видел кошмары вроде этого. Сейчас никакого бешенства нет, это все людские выдумки. Но люди боятся, и этого достаточно. Теперь они будут убивать, пока не уничтожат все живое. Или пока к ним не вернется рассудок. Идем, больше нельзя терять времени. Хорошо хоть, они обходятся без собак – опасаются, что бешеные лисы перекусают псов и потом им придется пристрелить своих любимцев. Идем же скорее.
Вслед за Камио О-ха послушно направилась к выходу. Она даже не стала протестовать, когда лис пренебрег ритуалами.
Глава 16
Лисьи духи, пришедшие из Первобытной Тьмы, духи, от которых в мире нет тайн, знали, что со времен избиения младенцев при царе Ироде на улицы не выходило столько людей, жаждущих убивать. Неясные тени метались по земле и по стенам, вспышки выстрелов разрезали ночной мрак, грохот взрывал тишину. Напрасно жертвы пытались скрыться средь снежных пустошей – погоня настигала их. Вскрики, полные ужаса, и громкие, возбужденные голоса сливались в один нестройный хор, а потом наступало молчание, мертвое молчание. Запах смерти проникал повсюду, и все, что дышало и двигалось, оцепенело в ожидании неминуемого конца. Кровь орошала снег горячим красным дождем, и казалось, сама земля сжалась в испуге.
Лисьи духи знали также, что не только жертвы, но и убийцы одержимы Неизбывным Страхом, что преследователи считают себя преследуемыми, что волна безумия в очередной раз захлестнула мир. Не в силах понять, что породило подобный кошмар, обреченные звери тщетно пытались скрыться в сквозных зарослях голых, окоченевших деревьев. Обитатели нор по берегам рек и ручьев трепетали, вообразив, что настал конец света, и самые робкие из них умирали, сраженные ужасом.