Гарольд Роббинс – Торговцы мечтами (страница 84)

— Джонни, немедленно зайди ко мне! — раздался резкий голос Кесслера.

— Иду, Петер.

— И Джонни, — смеясь, добавил Петер прежде чем отключиться. — Пусть эти бездельники, которые лодырничают у тебя, возвращаются к работе.

Я встал. Ребята заржали.

— Слышали, мальчики? — улыбнулся я. — Возвращайтесь на соляные копи.

Они вышли из кабинета. Это были хорошие люди и отличные специалисты. Некоторые из них работали в «Магнуме» еще с войны. Когда вышел последний, я отправился к двери, соединяющей наши кабинеты, и вошел к Петеру.

Он сидел за большим столом. У Петера была мания больших столов, несмотря на то, что сам он не отличался крупными габаритами. Этот стол был велик как раз настолько, чтобы сделать его счастливым. Он за ним выглядел, как карлик.

— Джонни, — серьезно проговорил Кесслер. — Я хочу занять Бордену полтора миллиона долларов.

— Полтора миллиона? — У меня от изумления перехватило дыхание. Это был весь наш резерв на непредвиденные обстоятельства, которые в кино являлись обычным делом.

— Да, я сказал полтора миллиона, — медленно кивнул Петер. — Ты правильно меня расслышал.

— Но Петер, — запротестовал я, — это все, что у нас есть. А если что-то случится?

За моей спиной раздалось вежливое покашливание. У стены сидел Борден, такой маленький, что я его сразу и не заметил. Я испугался, увидев, как он осунулся. Борден стал абсолютно седым. Я подошел к нему и протянул руку.

— Привет, — смущенно произнес я. — Я тебя и не заметил.

— Привет, Джонни! — поздоровался он, пожимая мою руку.

Я едва узнал его голос. Сейчас в нем слышалась неуверенность.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Знаю, Джонни, — слабо улыбнулся Борден. — Я тебя понимаю. На твоем месте я чувствовал бы себя точно так же.

Я повернулся к Петеру.

— Может, я бы не вел себя, как последний дурак, если бы знал, в чем дело.

— Ну так вот… — начал Петер Кесслер, но Борден остановил его, подняв руку.

— Дай мне рассказать, Петер. Это ведь моя проблема.

Петер кивнул, и я повернулся к Бордену.

Он медленно опустился на стул и несколько секунд молча смотрел на меня. Затем заговорил печальным голосом, и я понял, что ему стыдно.

— Тебе, наверное, покажется смешным, Джонни, что Борден пришел к тебе за деньгами, — медленно начал он. — Смешно, что Вилли Борден, президент крупнейшей в мире киностудии, не может обратиться в банк. Но это так. Вы моя последняя надежда.

Он наклонился вперед, и я, как зачарованный, не мог отвести от него взгляда, а он обнажал передо мной свою душу. Казалось, мы присутствуем при кончине его гордости и воли.

— Перед началом кризиса я сидел на троне. Купив ваши кинотеатры, я претворил в жизнь свою последнюю мечту. Я обладал самой большой киносетью, получал самые большие доходы. Я считал себя очень умным. — Он горько рассмеялся. — Но я забыл, что, когда творишь большие дела, можно потерять большие деньги. Именно это со мной и произошло — я понес громадные убытки. Через год после начала кризиса мои кинотеатры стоили в два раза меньше того, что мы за них заплатили, даже те, что я купил у вас. Вы и не догадываетесь, как вам повезло, что вы вовремя избавились от них.

Я открыл рот, но Борден поднял руку.

— Я не виню тебя, Джонни, — быстро проговорил он. — Ты знал о том, что произойдет столько же, сколько и я. Я хотел купить их, и я их купил. В двадцать девятом мы потеряли одиннадцать миллионов. Я напрасно надеялся, что тридцатый окажется удачнее, но все оказалось наоборот. Мы понесли почти шестнадцатимиллионные убытки, и первые шесть месяцев этого года не показали никаких признаков улучшения. Мы уже потеряли семь миллионов.

Может, ты считаешь меня безумцем, что я пришел за полутора миллионами и все это рассказываю? — Он несколько секунд подождал ответа, затем продолжил: — Я прошу деньги не для бизнеса, а для себя.

Я озадаченно посмотрел на него.

— Понимаешь, Джонни, — объяснил он, увидев удивление на моем лице, — сейчас все не так, как раньше, когда Борден был боссом и мог делать со студией все, что хотел. Многое изменилось. Вилли Борден больше не владеет «Борден Пикчерс». Конечно, он является президентом студии, но он не правит ею. Вместо него это делает совет ничего не смыслящих в кино директоров, которых выбирают акционеры. Эти директора приказывают Вилли Бордену и, если он не выполняет их приказов, он может катиться ко всем чертям! — На некоторое время он замолчал и устало прислонил затылок к спинке стула, затем опять наклонился ко мне и заговорил с иронией: — Даже «Борден Пикчерс» не может безболезненно понести убытки в тридцать четыре миллиона долларов. Конечно, мы по-прежнему имеем двадцать миллионов наличными и семьдесят в ценных бумагах и акциях, но кому-то нужно ведь быть козлом отпущения, кого-то необходимо распять перед акционерами, чтобы те могли сказать: «Смотрите, во всем виноват он! Это его вина!» И знаете, кто будет этим козлом? Не кто иной, как маленький Вилли Борден, который начал с нуля, с тележки на Ривингтон-стрит, который создал великую компанию. Им в голову пришла умная мысль — они решила выпустить дополнительные акции. Они выбросят на рынок два миллиона дополнительных акций. Им наплевать, что рынок не сможет их поглотить. Между Вилли Борденом и «Борден Пикчерс» существует соглашение, по которому Борден имеет право на четверть дополнительных акций и что его мнение должно учитываться при их выпуске. Если он их не купит, тогда они идут на рынок. Очень хитро придумано. — Борден покачал головой. — Очень хитро. Она знали, что у Вилли Бордена не окажется необходимых для покупки пяти миллионов долларов. Они знали, сколько у него денег. Сначала они вычислили, что его капитал сократился вдвое, и затем начали публично обвинять его в кризисе. Его уменьшившийся пакет акций не дает ему в правлении достаточного количества голосов, чтобы поступать по-своему, особенно если почти все члены правления против него. Но эти парни забыли одну важную вещь. Вилли Борден начал заниматься кино еще до того, как они о нем услышали, и у него много друзей, которые не захотят, чтобы его похоронили. — Он посмотрел на меня. — Я собрал у друзей и знакомых три с половиной миллиона и теперь пришел к вам за остальными. Мне хорошо известно ваше неустойчивое положение, неясное будущее, но идти мне больше некуда.

В кабинете воцарилась тишина. Наконец Петер Кесслер заерзал на стуле и смущенно спросил:

— Ну что скажешь, Джонни?

Я взглянул на Кесслера, затем опять посмотрел на Бордена.

— Петер, ты всегда говорил, какой толк от денег, если их нельзя дать другу в трудную минуту, — улыбнулся я.

Борден вскочил на ноги, бросился к нам и взволнованно схватил за руки. Его лицо ожило, он счастливо улыбался.

— Честное слово, я не забуду этого! Это простой заём. В течение года я все верну!

Борден ушел от нас с чеком в кармане. После его ухода мы с Петером посмотрели друг на друга. Наконец Кесслер вытащил из кармана часы, взглянул на них и вздохнул.

— С кем-нибудь обедаешь, Джонни?

У меня была назначена встреча, но я мог отменить ее.

— Нет, я зайду за тобой через несколько минут. Наведу только порядок на столе.

Я вернулся к себе, отменил по телефону встречу и пошел к Петеру.

Весь обед он задумчиво молчал. Наконец принесли кофе. Кесслер закурил одну из своих больших сигар, задумчиво посмотрел на меня и заговорил, словно размышлял вслух:

— Понимаешь, что все это означает? — поинтересовался он, размахивая сигаретой. — Это значит, что в кино наступает новая эра. Я давно предвидел ее приближение, еще тогда, когда предупреждал Вилли не связываться с людьми с Уолл-стрит. Понимаешь, в глубине души они нас ненавидят, потому что мы новички, потому что мы создали свои компании без их участия, потому что мы евреи. — Он нахмурился и посмотрел на меня, чтобы увидеть эффект своих слов.

Я напустил на себя бесстрастный вид и промолчал. Несмотря на то, что я думал по-другому, спорить не хотелось. Мне казалось, что все упирается в деньги, а то, что они евреи, второстепенный факт.

Петер принял мое молчание за согласие. Он наклонился ко мне через стол и негромко сказал:

— Сейчас, в свете того, что происходит с Борденом и другими, мне ясно, что я был прав. Антисемиты пытаются отнять у нас кинобизнес.

Я посмотрел на Петера. На некоторое время мне даже стало немного его жаль. Он не мог понять простой вещи. Годы лишений, борьбы, жизни в переполненных людьми гетто сформировали его мировоззрение. Вся история евреев наполнена притеснениями и гонениями. Естественно, что он всех подозревал в антисемитизме.

Но глубоко в душе Петер должен был понимать свою неправоту. Кино являлось еврейским делом не больше, чем банковское дело или страхование. Если за критерий взять нашу компанию, и то видно, что Петер прав лишь частично. Из троих, начавших дело, только он оказался евреем. Джо Тернер был ирландским католиком, я, насколько мне известно, методистом. И мы трое ничего бы не сделали без помощи итальянца.

Петер оплатил чек и встал. Мы медленно направились к выходу, и он тихо прошептал:

— Сейчас нам следует вести себя особенно осторожно, Джонни. Они будут следить за нами.

К себе я вернулся очень встревоженный настроением Петера. Закурил и сел подумать. Такие мысли очень легко могут заслонить реальность и привести к ошибочным решениям. Наконец я покачал головой и решил постараться обо всем забыть. Наверное, Петер просто сильно переживает за друга.