Гарольд Мазур – Искатель, 2006 №1 (страница 8)

Плохо только, что не было здесь у Оленьки друзей. Одно старичье вокруг, не с кем в догонялки побегать, в игры ребячьи поиграть. Опять же в школу ей на будущий год. Как-то это у них сладится? До райцентра-то двенадцать километров, а на всю деревню из транспорта только Витькина старая кляча, которую, если ее в телегу запрячь, разве только хромой таракан не обгонит. Одна надежда была, что дочура Татьяна одумается, вспомнит, что у самой в деревне дочка подрастает, которую учить да в люди выводить надо.

— Да нет, Оленька, мама, наверное, не приедет. Дел у нее много в городе. Помнишь, я тебе говорила?

— Помню… — опустив голову, вздохнула Оленька.

— Ну что ж, — Валентина деловито уперла руки в боки, — давай-ка, мы с тобой елочку нашу нарядим!

— Давай! — повеселела внучка. — А игрушки где?

— Знамо где — в сундуке!

Валентина достала из сундука коробку с елочными игрушками. Игрушки были старые. Краски на них выцвели, позолота осыпалась, но других все равно не было. Валентина отдала коробку внучке, а сама задержалась у сундука. Ее внимание привлек клочок серой тряпицы, торчащий из-под старой кофты. Валентина протянула руку и извлекла на свет божий небольшой сверток. С минуту она просто смотрела на него, точно силясь вспомнить, что это такое. Потом у нее на лице проступило какое-то странное выражение: радость пополам с опасением обмануться, найти совсем не то, что ожидаешь.

— Неужто он? — чуть слышно прошептала она. — Это сколько ж лет я его не видела…

Когда Валентина начала медленно и осторожно разворачивать сверток, руки ее слегка дрожали…

Под потолком прозвенел невидимый колокольчик, и сразу вслед за этим негромкий голос устало произнес:

— Номера с восьмого по двенадцатый на вход.

Четыре долговязые фигуры в черных плащах с надвинутыми капюшонами молча поднялись со стульев и бесшумно направились к широкой двери в дальнем конце комнаты. При их приближении украшенная замысловатой резьбой дверь сама собой отворилась, открыв взорам присутствующих клубящуюся стену чуть мерцающего серебристого тумана. Черные фигуры одна за другой шагнули через порог и бесследно растворились в молочной пелене. Дверь закрылась, все оставшиеся в комнате вздохнули с нескрываемой завистью.

На расставленных вдоль стен массивных деревянных стульях с высокими спинками расположилось десятка полтора странных и в большинстве своем страшных существ. Бледные индивидуумы с неестественно яркими кроваво-красными губами и мрачно горящими глазами занимали места подальше от единственного окна, в которое снаружи лился бледный золотистый свет. Какие-то нервные личности, постоянно ерзающие на стульях и стискивающие кулаки, то и дело бросали на окружающих безумные взгляды, полные едва сдерживаемого бешенства. При этом их руки и ноги начинали судорожно подергиваться, лица искажались совершенно зверскими гримасами, а кожа темнела и мгновенно покрывалась короткой серой щетиной. Через несколько мгновений им удавалось взять себя в руки, чтобы минуту спустя вновь начать борьбу с распирающими их жуткими страстями.

Парочка оживших мертвецов поминутно поправляла полуистлевшие, расползающиеся на глазах остатки одежд и прилаживала на место куски отслаивающейся плоти.

У самой двери в туман, заняв каждое по паре стульев и едва не царапая потолок кончиками острых рогов, расположились два огромных существа совершенно не человеческого вида. Огромные кожистые крылья, сложенные наподобие плащей, скрывали их тела, оставляя снаружи лишь уродливые головы да нижние лапы с мощными когтями, которые время от времени скребли чисто выскобленные доски пола, оставляя на них глубокие царапины.

Рядом с одним из монстров на мягком сиденье стула вольготно расположились шестеро маленьких зеленых чертиков. Они тихо шептались между собой и время от времени начинали кривляться и строить рожи крылатому чудовищу. Гигант флегматично косил на них фиолетовым глазом, и порой, при особо удачных выходках чертиков, его морда кривилась в неком подобии одобрительной усмешки.

В этой комнате страха сразу обращали на себя внимание два самых обыкновенных на первый взгляд человека, невесть как затесавшихся в сборище страховидл. Крепкий старик с окладистой белой бородой, из которой торчал красный нос картошкой, и маленькая девочка. Старик был одет в лохматую шапку с матерчатым верхом и темносиний тулуп, подпоясанный богато изукрашенным красным поясом. Девочка — в нарядном белом полушубочке и отороченной мехом шапочке. Эту рассчитанную, без сомнения, на суровый зимний мороз экипировку дополняли расшитые бисером рукавицы, изящные сапожки на ногах девочки и добротные валенки у старика.

Несмотря на то что в комнате было скорее тепло, нежели прохладно, старик и девочка не снимали своих зимних нарядов, но при этом по их виду никак нельзя было сказать, что они испытывают от них хоть малейшее неудобство. Соседство с жуткими страшилами, казалось, тоже нисколько их не смущало. И старик и девочка смотрели на диковинных соседей не только без всякого страха, но даже и без особого интереса.

Снова прозвенел колокольчик, и давешний голос перечислил номера очередных счастливчиков. Крылатые гиганты сверились с зажатыми в огромных кулаках бирками и, согнувшись в три погибели, нырнули в отворившуюся дверь. Зеленые чертики попрыгали со стула и нестройной толпой поскакали следом.

Старик проворчал себе под нос что-то вроде «бюрократы» и, стащив шапку и рукавицы, сунул то и другое в стоявший у его ног объемистый мешок.

— Не жарко? — спросил он, повернувшись к девочке. Та молча покачала головой.

Снова наступило тягостное ожидание. Девочка поболтала ногами, потом потянулась к мешку и, достав из него пару мягких игрушек, пристроила их себе на колени. Дед покосился на нее и усмехнулся в бороду — ребенок, что с нее возьмешь. Их товарищи по ожиданию не обратили на действия девочки ровным счетом никакого внимания. Она сравнила игрушки и сунула одну обратно в мешок, оставив себе белого плюшевого зайчика.

Игрушка была на удивление искусно сделана. Вроде и не слишком похожая на настоящего зайца, она была ну точно как живая. Веселая мордочка, блестящие лукавые глазки, кокетливо согнутые ушки — все так и лучилось добрым озорством и кипучей шаловливой энергией. Казалось, вот-вот игрушка зашевелится и, спрыгнув с колен девочки, поскачет по полу. Девочка поднесла зайчика к лицу и, улыбнувшись, слегка щелкнула его пальцем по уху. Выражение заячьей мордочки неуловимо изменилось. Теперь со стороны казалось, что игрушка недовольно хмурится. Девочка тихонько засмеялась и погладила зайчика по пушистой голове…

Полчаса минуло в молчании, нарушаемом лишь скрежетом зубов нервных щетинистых субъектов. Потом — звон колокольчика и очередные номера. Нервные личности гурьбой рванулись к входу. Последний из них не утерпел и, опустившись перед порогом на четвереньки, прыгнул в дверной проем по-собачьи. Следом, вихляясь и стуча костями, в туман нырнули мертвецы. Последними комнату покидали бледные нелюбители света. Один из них оглянулся и, смерив старика и девочку недобрым взглядом, презрительно усмехнулся.

— Вали, вали, кровосос, — беззлобно буркнул старик. — Не оглядывайся.

«Кровосос» дернул плечом и растворился в тумане. Дверь закрылась. Старик и девочка остались вдвоем. Старик поднялся и, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда по комнате, выглянул в окно, потом вернулся на свой стул. Девочка тяжело, не по-детски вздохнула.

Коротко звякнул колокольчик, и знакомый голос произнес:

— На сегодня все. Идите домой.

— Безобразие! — пророкотал старик и в сердцах хватил себя кулаком по колену.

— Тише, дедушка! — девочка дернула его за рукав. — Что ж поделаешь, дядю Клауса тоже вон не пустили!

— Безобразие, — чуть тише повторил старик. — Да что они тут о себе возомнили? Бюрократы! Эй, кто там?! — гаркнул он, обращаясь к потолку. — А ну выдь к народу, поговорить надо!

Через минуту в дальнем углу комнаты открылась крошечная незаметная дверка и оттуда вышел бородатый гномик. Внешне он был очень похож на гневливого деда, только одет полегче — в красные порты, белую рубаху, подпоясанную шнурком, да аккуратные лапоточки, — и ростом был первому едва до колена. Не спеша прошествовав через комнату, гномик остановился перед дедом и, по-хозяйски сложив ручки на груди, осведомился:

— Ну, чего шумим? — Голос был тот самый, что объявлял номера, разрешенные на выход.

— А того и шумим! — грозно нахмурился дед. — Почему меня не пускают? Развели тут бюрократию! Бирок этих напридумывали, точно мы вещи в гардеробе! — Он со злостью швырнул на пол берестяной кружочек с номером.

Гномик укоризненно покачал головой, подобрал бирку и сунул ее за пазуху.

— Каждый год одно и то же, — вздохнул он. — Ну когда ж ты угомонишься? Бирки — это для порядку, потому как имена ваши выговаривать — язык сломаешь. И, к слову, вещам в гардеробе бирок не выдают.

— А почему меня не пускают? — гнул свое старик.

Гномик ловко запрыгнул на соседний со стариком стул, сел, свесил ножки.

— Потому что тебя там не ждут.

— Да как не ждут! — возмутился дед. — Упырей, вурдалаков, нежить злобную — их, значит, ждут, а меня нет!

— А тебя нет, — печально подтвердил гномик.

— Так ведь праздник же! Не может же быть, чтобы все обо мне забыли!