Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 93)

– Приходите завтра! – бросает женщина и захлопывает окно.

Пиннеберг стоит некоторое время и размышляет, какую степень свободы оставляет ему обещание, данное Овечке. Малыш сидит в тележке тихо-тихо – чувствует, что отец злится.

Пиннеберг снова нажимает на кнопку звонка, жмет долго. За дверью ни звука. Еще поразмыслив, Пиннеберг решает уйти, но представляет себе, каково это – восемнадцать часов штопать и чинить белье, – и локтем опять вдавливает кнопку звонка. Стоит так долго, иногда мимо проходят люди и косятся на него. Но он стоит и стоит, и Малыш сидит не шелохнувшись.

Окно снова открывается, и женщина кричит:

– Если вы сию же секунду не отойдете от звонка, я вызову жандарма!

Пиннеберг убирает локоть от кнопки и тоже кричит:

– Ради бога! Тогда я жандарму расскажу…

Но окно уже захлопнулось, и Пиннеберг снова начинает трезвонить. Он всегда был человеком мягким и миролюбивым, но постепенно это проходит. В его положении, может, и не стоит связываться с жандармерией, но ему все равно. Малыш наверняка замерз – столько сидеть в тележке, – но и это его не останавливает: маленький человек Пиннеберг стоит и звонит в дверь предпринимателя Руша. Он хочет свои шесть марок, и он их получит.

Дверь распахивается, выходит женщина. Самая обычная пожилая женщина, она ничем не отличается от всех прочих женщин, которые ничего особенного в этой жизни не испытали, не лучше и не хуже, отмечает Пиннеберг. Лицо у нее безо всякого выражения, совершенно пустое. Пиннеберг к таким лицам привык. Она в ярости, на поводке у нее два дога – черный и серый. Псы чуют врага, рвутся с поводка и грозно рычат.

– Я сейчас собак спущу! – угрожает женщина. – Если вы сию секунду не уберетесь!

– Шесть марок отдайте, – говорит Пиннеберг.

Женщина злится еще больше, видя, что собаки не производят должного впечатления, – не спускать же их в самом деле! Они мигом перемахнут через забор и разорвут посетителя в клочья.

– Вам не помешало бы научиться ждать! – бросает она.

– Шесть марок, – говорит Пиннеберг.

– Да вы безработный, – презрительно произносит женщина. – Это сразу видно. Я на вас в полицию заявлю. Вы должны декларировать заработок вашей жены, иначе это незаконно.

– Шесть марок, – говорит Пиннеберг.

– Я вычту у вашей жены подоходный налог и взнос в больничную и инвалидную кассу, – заявляет она.

– Вычитайте, – отвечает Пиннеберг. – Я завтра приду и потребую квитанции из больничной кассы и налоговой.

– Пусть ваша жена теперь только попробует обратиться ко мне за работой! – кричит женщина.

– Шесть марок, – только и отвечает Пиннеберг.

– Бесстыдник, невежа! – бранится женщина. – Если бы мой муж был дома…

– Шесть марок, – говорит Пиннеберг.

И наконец-то! Три купюры по две марки лежат на калитке. Пиннеберг не может сразу подойти и взять их: надо, чтобы женщина оттащила собак. Только после этого Пиннеберг забирает деньги.

– Спасибо большое, – благодарит он, приподнимая шляпу.

– Де! Де! – оживляется Малыш.

– Да, денежки, – соглашается Пиннеберг. – Крошечка ты мой… Денежки. А теперь нам пора домой.

Ни разу не обернувшись, он медленно тащится со своей тележкой, ощущая опустошенность, усталость и тоску.

Малыш что-то лопочет и выкрикивает. Время от времени отец что-то отвечает, но все невпопад. В конце концов сын затихает.

Два часа спустя Пиннеберг, приготовив еду себе и Малышу и поев вместе с ним, укладывает Малыша в постель. А потом стоит за притворенной дверью кухни и ждет, пока ребенок заснет. Тот спать не желает, кричит, зовет:

– Пеп-пеп!

Но Пиннеберг стоит, не издавая ни звука, и ждет.

По-хорошему, пора бы выдвигаться на станцию, надо успеть на двухчасовой поезд, если он не хочет опоздать за пособием, а опоздать никак нельзя, даже по самой уважительной причине – сама мысль об этом дика и нелепа.

Малыш все зовет:

– Пеп-пеп!

Конечно, Пиннеберг мог бы уже уйти. Ребенок надежно привязан, деться ему некуда, но все же спокойнее, если тот заснет. Так тяжело представлять себе, что сын вот так до вечера будет звать его, четыре часа, а то и пять, потом расплачется, потом снова будет безнадежно звать и кричать, и снова плакать. Пока не придет Овечка, Малышу должно быть хорошо и спокойно – ох, как же это нелегко!

Малыш снова зовет:

– Пеп-пеп…

Пиннеберг думает: может, все-таки стоило надеть выходной костюм? Нельзя ведь исключать, что именно сегодня для него найдется место. Он ждет уже четырнадцать месяцев, и ему ни разу не предложили никакой работы. Но именно поэтому однажды должны предложить: чем дольше ждешь, тем больше вероятность, что это случится именно сегодня.

Нет, выходной костюм лучше поберечь – это его последняя хоть сколько-нибудь приличная вещь. Он надевает тот, который окончательно испортил четыре недели назад, когда смолил крышу. И так со всей его одеждой: и с костюмами, и с бельем, и с обувью, и с пальто… Теперь по нему и не скажешь, что когда-то он торговал готовым платьем, он просто безработный в обносках. Если больше двух лет не покупать новых вещей, старые заканчиваются. И это очень плохо – если вдруг и впрямь что-то нарисуется, кто его в таком виде возьмет на работу? Если торгуешь одеждой, выглядеть надо прилично.

Но что тут сделаешь? Ничего тут не сделаешь. Ничего.

Пиннеберг чуть-чуть приоткрывает дверь и через узкую щелочку заглядывает в комнату: Малыш затих, Малыш спит. Лежит на боку, головка со спутанными светлыми волосиками уперлась в бортик кровати, одна рука вытянута, другая согнута под прямым углом – он похож на маленького регулировщика.

Пиннеберг тихо выскальзывает из дома, запирает дверь, на миг замирает у окна и прислушивается, не разбудило ли Малыша щелканье замка – но нет. Тишина.

Пиннеберг пускается рысью, может, он еще успеет на поезд, хотя надежды мало. Но успеть надо, во что бы то ни стало.

Их главная ошибка, конечно, заключалась в том, что они еще целый год после того, как он лишился работы, цеплялись за дорогущую квартиру у Путтбреезе. Сорок марок в месяц при доходе в девяносто! Конечно, безумие, но они все не могли решиться… Такое гнездышко, и отказаться от последнего, что у них оставалось своего, – от возможности уединиться, от возможности побыть вместе…

Сорок марок в месяц – на это ушла и последняя зарплата, и деньги Яхмана, а потом ничего не осталось, но платить все равно надо. Долги – и Путтбреезе тут как тут:

– Ну, молодой человек, как насчет деньжат? Может, пора вам съехать? До улицы подсоблю бесплатно, как и обещал.

Умаслить его могла только Овечка.

– Вы-то заплатите, хозяюшка, – ворчал Путтбреезе. – К вам и вопросов нет. А вот молодой человек о чем думает? Я бы на его месте давно уже какую-нибудь работенку подыскал…

Судорожное барахтанье, растущие долги, бессильная ненависть к человеку в синей блузе – Пиннеберг не решался идти домой в дни, когда получал пособия: Путтбреезе часами караулил его, пытался выбить свои деньги, устраивал скандалы посреди улицы… Пиннеберг отваживался пробраться к Овечке лишь поздно вечером.

Весь день он торчал в каком-нибудь музее или слонялся по улицам и глазел на витрины – сколько хороших вещей продается за хорошие деньги! И однажды его посетила мысль: вместо того чтобы бесцельно шататься по городу, можно поискать Хайльбутта. Он тогда предпринял всего одну попытку, поговорил с фрау Витт, но ведь есть еще и полицейские участки, справочные бюро, паспортные столы… И он отправился на ловлю Хайльбутта – не только ради того, чтобы чем-то себя занять, но и со слабой надеждой, держа в уме их давний разговор – о том, как Хайльбутт откроет свое дело и сразу возьмет Пиннеберга на работу.

Найти Хайльбутта оказалось не так сложно. Он по-прежнему жил в Берлине, честно зарегистрировавшись, только уже не на востоке – он прорвался в центр города. «Фотостудия Йоахима Хайльбутта» – значилось на двери.

Да, Хайльбутт действительно открыл собственное дело, такой он человек, – на лопатки его не положишь, он всегда будет двигаться вперед. Хайльбутт изъявил готовность взять человека, который когда-то был его другом и сослуживцем, к себе на работу. Правда, предложил не оклад, а комиссионные, но вполне приличные – и два дня спустя безработный Пиннеберг вернул Хайльбутту аванс.

Нет, что и говорить, на этом можно было прилично заработать – только вот он так зарабатывать не мог: душа не лежала. И не то чтобы он был как-то излишне щепетилен – просто душа не лежала, и все.

Дело было вот в чем: в свое время Хайльбутт погорел на обнаженке, из-за одного такого снимка ему пришлось оставить перспективную работу, где он явно шел на повышение. Другие люди от фотографий подобного рода шарахались как от чумы, а он превратил камень преткновения в краеугольный камень своего существования. У него имелась огромная коллекция бесценных снимков на любой вкус – не продажных моделей с потасканными телами, нет, юных невинных девушек и страстных женщин. Словом, Хайльбутт стал торговать обнаженкой.

Человек он был осторожный: где подретуширует, где приставит телу другую голову, ему это ничего не стоило, зато никто не мог ткнуть в фотографию пальцем и сказать: «Да ведь это же…» Разве что задуматься и пробормотать: «А это, часом, не?..»

Хайльбутт дал объявление о распродаже своей коллекции, но конкуренция в этой сфере была слишком высокой; дела пошли, но не сказать чтобы блестяще. Зато блестяще пошли прямые продажи. Хайльбутт отправлял в город трех молодых людей (четвертым два дня успел побыть Пиннеберг), и они сбывали фотокарточки известного рода девицам, хозяйкам известного рода забегаловок, портье известного рода гостиниц, уборщикам и уборщицам туалетов в известного рода заведениях. Жила оказалась золотой и постоянно увеличивалась. Хайльбутт все лучше понимал, что нужно его клиентам, и удовлетворял их потребности. Аппетиты четырехмиллионного города по этой части не описать словами – возможности открывались поистине безграничные.