Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 92)

– Тик-так!

– Ну какие же это тик-так, Малыш? – сказал Пиннеберг.

Ребенок повторил то же самое много раз, но насчет голов папа не соглашался, поэтому Малыш вернулся к настоящим часам и торжествующе выкрикнул:

– Тик-так, тик-так!

Тут отец подтвердил: да, это тик-так, и сын остался доволен. Пиннебергу было дозволено снова заняться хозяйством, а Малыш принялся рвать газету на мелкие клочки.

Спустя некоторое время, закончив все дела, Пиннеберг вышел в сад и окинул его взглядом. Насколько мал их домик с крошечной застекленной пристройкой-верандой, настолько велик участок – чуть ли не тысяча квадратных метров. Однако земля выглядит скверно, с тех пор как три года назад она досталась Хайльбутту в наследство, ее никто не возделывал. Может, клубнику еще и удастся спасти, но тут копать не перекопать, кругом сплошные сорняки – пырей и осот. Жаль, что почва уже подмерзла и сейчас все равно нельзя ничего сделать.

После утреннего дождя небо прояснилось, стало прохладно, около нуля, но Малышу полезно прогуляться.

Пиннеберг вернулся в дом и сказал:

– Ну что, Крошка, давай собираться.

Он надел на Малыша шерстяной свитер и серые рейтузы, а на голову – белую вязаную шапку с помпоном.

Малыш решительно потребовал:

– Та-ты! Та-ты!

Отец дал ему вожделенную игрушку. Карты придется взять с собой, на прогулке Малышу нужно что-то держать в руке. На веранде, где на нескольких крючочках висели все их вещи, стояла маленькая тележка для Малыша – они еще летом обменяли на нее коляску.

– Залезай, мой хороший, – сказал Пиннеберг, и мальчик забрался в тележку.

Когда они вышли на улицу и отец запер дверь, Малыш посмотрел на небо.

– Не-не! – воскликнул он. – Не-не!

Так он всегда приветствовал небо, для него это был важный ритуал.

– Да, небо, – согласился Пиннеберг и тоже поднял взгляд.

Небо было чудесного нежно-голубого оттенка, на горизонте совсем светлое, почти белое.

Они медленно тронулись в путь. Как только Пиннеберг крепко запер калитку, Малыш схватил ключи. Но ключи и та-ты мешали друг другу, то и дело выпадали из рук, поэтому ключи Малыш вернул отцу, но еще пару раз потребовал их предъявить, дабы убедиться, что они никуда не делись.

Пиннеберг пошел не тем путем, что обычно, – идти мимо домика Крюмны не хотелось, иначе обязательно будет склока. В своем нынешнем безнадежном настроении Пиннеберг предпочел бы вообще ни с кем не ругаться, но это удавалось не всегда. Сейчас, зимой, в этом большом поселке на три тысячи участков обитало от силы пятьдесят человек; все, кто хоть как-то смог раздобыть деньги на съем комнаты или перекантоваться у родни, сбежали в город от холода, сырости, слякоти и одиночества.

Оставшиеся – самые бедные, самые упорные и самые отчаянные – ощущали некоторую общность, но на деле общность между ними, увы, никак не могла возникнуть: одни были коммунистами, другие – нацистами, отчего то и дело вспыхивали ссоры и стычки.

Пиннеберг так и не выбрал ни ту ни другую сторону, считая, что проще лавировать между ними, хотя иногда это оказывалось как раз труднее всего.

На нескольких участках вовсю работали пилами и топорами – это были коммунисты, которые участвовали в ночной вылазке Крюмны. Дрова надо было поскорее убрать с глаз долой, чтобы сельский жандарм, если вдруг появится, ничего не смог им предъявить. Когда Пиннеберг вежливо говорил: «Добрый день», они отвечали: «Добрый» – иногда сухо, иногда ворчливо, но уж точно недружелюбно. Наверняка злились на него. Пиннебергу это было неприятно.

Пиннеберг долго шлепал по размякшей грунтовке, пока наконец не вышел к шоссе. Но и здесь высаживать Малыша было нельзя, хотя тот рвался на волю и то и дело спускал ногу с тележки.

– Погоди, Малыш, – сказал Пиннеберг. – Скоро! Здесь машины ездят.

– Би-би! – крикнул Малыш и завертел головой: где машины, о которых говорит отец?

Но машин видно не было, и он снова спустил ногу.

– Сейчас, – пообещал Пиннеберг и подумал: «А вдруг Малыш решит, что папа врет?»

Наконец они добрались до центра поселка, с мощеными улицами и небольшими виллами. Не то чтобы тут жили богачи – так, мелкие предприниматели, тренеры, жокеи, рантье. Здесь все выглядело гораздо пристойнее, чем на окраине, где еще несколько лет назад было чистое поле: здесь даже росли деревья и кусты.

Пиннеберг отстегнул удерживающий ремешок на тележке и скомандовал Малышу:

– Вот теперь вылезай!

Тот посмотрел на отца смеющимися голубыми глазами.

– Вылезай, Малыш, – повторил Пиннеберг. – Будешь сам везти свою тележку.

По-прежнему глядя на отца, Малыш спустил ногу с тележки и с улыбкой поднял обратно.

– Вылезай, Малыш, – повторил Пиннеберг.

Малыш улегся, словно решил поспать.

– Ну хорошо, – неуверенно проговорил Пиннеберг. – Тогда пеп-пеп пошел один.

Ребенок заморгал, но не пошевелился.

Пиннеберг медленно двинулся дальше. Отошел от тележки на десять шагов, на двадцать – ничего. Медленно сделал еще десять шагов, и тут ребенок громко закричал:

– Пеп-пеп! Пеп-пеп!

Пиннеберг обернулся: Малыш спустился на землю, но, вместо того чтобы догонять отца, поднял ремешок тележки, очевидно желая, чтобы Пиннеберг опять его застегнул.

Тот вернулся и исполнил детскую просьбу: порядок, как его представлял Малыш, был восстановлен, и он долго шагал рядом с папой и сам толкал тележку. Когда мимо проезжала машина, проходил человек, когда на пути попадались куры или собака, мальчик останавливался и долго, внимательно вглядывался. Потом говорил отцу: «Би-би!», или: «Тик-так», или: «Му», или: «Ав-ав», и только когда отец подтверждал: «Да, ав-ав», можно было идти дальше.

Через некоторое время они добрались до моста, под которым тек широкий, быстрый ручей, убегавший в луга. У моста по крутому откосу можно было спуститься на луг.

Оставив тележку наверху, Пиннеберг взял сына за руку и спустился вместе с ним к ручью. После дождя воды в нем прибыло; мутная, она закручивалась пенистыми водоворотами.

Малыш, крепко держась за отцовскую руку, приблизился к ручью, и оба, не говоря ни слова, долго смотрели на стремительно бегущую воду. Наконец Пиннеберг сказал:

– Это вода, Малыш, веселая водичка.

Мальчик издал тихий короткий одобрительный звук. Пиннеберг повторил фразу несколько раз, и каждый раз Малышу доставляло удовольствие, что папа снова это сказал.

Вдруг Пиннебергу показалось несправедливым, что он поучает сына с высоты своего роста. Он присел на корточки и еще раз произнес:

– Веселая водичка, да, мой хороший?

Увидев, что папа присел, ребенок, видимо, решил, что так надо, и присел тоже. Так, на корточках, они долго сидели и смотрели на воду.

А потом двинулись дальше. Малыш устал тащить тележку и шел налегке. Сначала шагал рядом с отцом, а потом стал то и дело отвлекаться – то на курицу, то на витрину, то на железную крышку люка, выделяющуюся среди брусчатки.

Пиннеберг некоторое время ждал его, потом медленно шел дальше и снова останавливался, принимался звать и уговаривать. Малыш радостно несся на зов, но через десять шажков с хохотом разворачивался и убегал обратно к заветному люку.

Это повторялось несколько раз, пока Пиннеберг наконец не ушел, по мнению Малыша, слишком далеко. Он стал звать отца, но тот задумался настолько глубоко, что все шел и шел. Мальчик стоял, переминаясь с ноги на ногу, пока совсем не извелся. Тогда он ухватился за край шапки и натянул ее себе на глаза, так что теперь абсолютно ничего не видел. И пронзительно крикнул:

– Пеп-пеп!

Пиннеберг обернулся. Его маленький сын, натянув шапку на лицо, перебирал ножками посреди улицы, каждый миг рискуя споткнуться и упасть. Пиннеберг побежал со всех ног, чтобы успеть его подхватить, сердце бешено колотилось, в голове пронеслось: «Полтора года, а вон что придумал! Сам себя ослепил, чтобы я взял его на руки…»

Он стянул шапку с лица Малыша, и тот, увидев папу, просиял.

– Ну ты и глупыш, Малыш, ну и дурачок!

Пиннеберг повторял это снова и снова, в глазах у него стояли слезы умиления.

Вот наконец и Гартенштрассе, тут живет предприниматель Руш, от чьей жены Овечка уже три недели не могла добиться шести марок. Пиннеберг повторяет про себя обещание не устраивать скандал и, собравшись с духом, жмет на звонок.

Перед особняком разбит палисадник, а сам дом находится чуть в глубине, он большой и красивый, за ним – такой же большой и красивый фруктовый сад. Пиннебергу все здесь нравится.

Он увлеченно разглядывает дом и сад, и не сразу осознает, что на звонок никто не откликается. Он звонит снова.

На этот раз открывается окно, из него высовывается женщина и кричит:

– Чего надо? Мы не подаем!

– Моя жена чинила вам белье! – кричит в ответ Пиннеберг. – Я пришел получить шесть марок…