Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 9)
Это известие его не очень радует. В конце концов, в Духерове всего двадцать две тысячи жителей, и его многие знают.
– Но почему над тобой кто-то должен подшучивать, – снова начинает он, – если еще ничего не видно?
– Господи, милый, слухи-то уже поползли. Мы ведь так поспешно объявили о свадьбе. В магазине Бурмейстерша тоже мне сказала: «Все недотрогу корчили, а на деле, оказывается, совсем не такая!»
– Вот мерзавка, – возмущается Пиннеберг.
– Еще какая, – продолжает Овечка. – Мне эта Бурмейстерша в страшных снах является. Знал бы ты, сколько она меня шпыняла, гнобила, всю душу вымотала… И зло на мне срывала, и обходилась несправедливо – все ради того, чтобы выслужиться перед начальством…
– Как мне это знакомо! – с уверенностью восклицает Пиннеберг. – В большинстве случаев хуже хозяев только сами работники – им только дай насолить товарищу!
– Именно! – горячо соглашается Овечка. – Сколько я от этой Бурмейстерши натерпелась…
– Но теперь всему этому конец, – напоминает он. – Все позади, Овечка!
– О боже, милый, да! Мне до сих пор не верится, что никто больше не будет придираться и ругаться… Полная свобода. Боже правый…
– Теперь я твой начальник, фрау Эмма Пиннеберг, – строго произносит он.
– Да! Ты мой начальник. Ты…
Они приникают друг к другу. Старик ворчит. Они снова отодвигаются.
– До чего мерзкий тип, – говорит Овечка, даже не понижая голоса. – Сидел бы себе, старикашка, читал свою газету, а нас оставил в покое.
– Потише, Овечка.
– А что? Как есть, так и говорю.
– Прошу тебя!
Пауза.
– Знаешь, – снова заговаривает Овечка, – мне не терпится увидеть нашу квартиру!
– Надеюсь, она тебе понравится. Выбор в Духерове невелик.
– Ханнес, опиши мне ее еще раз.
– Хорошо, – соглашается он и принимается рассказывать то, что уже не раз рассказывал: – Как я уже говорил, дом на отшибе. Вокруг много зелени…
– Как здорово!
– Но само здание – это, конечно, просто доходный дом. Застройщик Мотес разместил его на окраине, думал, что со временем там вырастет целый район. Но никто больше не стал там строиться.
– Почему?
– Не знаю. Далеко, наверное: до города добираться двадцать минут. Мощеной дороги нет.
– Давай все-таки про квартиру, – напоминает она.
– Внизу магазин: колониальные товары, хлеб, мыло, все что душе угодно. Все под рукой; когда тебе понадобится что-то купить, не придется бегать в город.
– Это я еще посмотрю, – отзывается она. – Надо будет сравнить цены с городскими. В таких лавочках цены накручивают без зазрения совести.
– Ну, тут уж сама разберешься. Не думаю, что там дороже, чем в других местах. На первом этаже живет агент Нуссбаум. Чем занимается, в точности не знаю. Ездит по деревням, я так понимаю: оценка, продажа…
– Словом, человек не нашего круга.
– Жена у него славная – на вид, по крайней мере. Конечно, для нас они слишком важные люди, вряд ли станут водить дружбу с мелким служащим. На втором этаже живет редактор Калибе, из «Духеровского вестника».
– Тоже женат?
– Да.
– Дети есть?
– Не знаю. Хотя, кажется, у них там стояла коляска.
– Что они за люди?
– Не могу сказать. Он вечно пропадает в городе и, по-моему, пьет не просыхая.
– Фу! Ну а теперь про нас.
– Погоди. Сперва про нашего квартирного хозяина, точнее, хозяйку – вдову Шарренхёфер.
– Какая она?
– Ну что тут скажешь… На первый взгляд, вполне приличная женщина, знавала лучшие времена, но вмешалась инфляция… Ох и плакалась же она мне!
– Только не это!
– Ну не вечно же она будет жаловаться на жизнь. И вообще, разве мы с тобой не решили, что жить будем сами по себе? Зачем нам чужие люди? Нам и друг друга хватит.
– Конечно! Но если она будет навязываться?
– Навряд ли. Это очень приличная старушка, убеленная сединой. Ужасно переживает за свои вещи – они, по ее словам, все хорошие, достались ей от покойной матери. Поэтому на диван садиться следует осторожно, старые добрые пружины могут не пережить нагрузки.
– Но разве можно всегда держать это в голове? – размышляет Овечка. – Если я на радостях или, наоборот, в расстроенных чувствах, в слезах, захочу броситься на диван, вряд ли я вспомню о старых добрых пружинах!
– Придется, – строго говорит Пиннеберг. – Деваться некуда. Еще там на шкафчике стоят часы под стеклянным колпаком – заводить их нельзя ни тебе, ни мне, это может делать только она.
– Значит, пусть забирает свою рухлядь! Мне не нужны часы, которые не разрешается заводить.
– Ну, это мы как-нибудь решим. В конце концов, можем сказать, что бой часов нам мешает, и попросим их забрать.
– Вот сегодня вечером и скажем! Я же не знаю, что там за капризные часы такие – может, их ночью надо подводить… Ладно, расскажи мне вот что: поднимаешься по лестнице, и вот она, дверь. А за ней…
– За ней прихожая, она у нас общая. Сразу налево первая дверь – там наша кухня. То есть это не совсем настоящая кухня, изначально это, наверное, было просто мансардное помещение, крыша там скошена, но газовая плитка имеется…
– С двумя горелками, – грустно добавляет Овечка. – Я пока смутно себе представляю, как буду управляться. На двух горелках обед не приготовишь. У матери их четыре.
– И с двумя люди живут.
– Но, послушай, милый…
– Будем готовить совсем по-простому, двух горелок хватит за глаза.
– Да, конечно. Но суп варить надо – уже одна кастрюля. Потом мясо – вторая. И овощи – третья. А еще картошка – четвертая. Пока две кастрюли стоят на огне, две другие успеют остыть. Вот тебе и пожалуйста!
– Да, – задумывается он. – Даже не знаю…
И внезапно в ужасе восклицает:
– Выходит, тебе понадобятся четыре кастрюли?
– Понадобятся, – горделиво подтверждает она. – И не только. Еще нужен сотейник.
– О боже, а я купил всего одну!
Овечка неумолима:
– Значит, придется купить еще четыре.
– Но зарплаты на это не хватит, придется опять брать из сбережений!
– Что поделаешь, милый, сам посуди. Что нужно, то нужно. Без кастрюль никак не обойтись.