Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 75)

– К чему вы мне это говорите?

– Если вам вдруг придет в голову забежать в магазин игрушек и купить моему сыну плюшевого медведя или железную дорогу, я вас под дверью дожидаться не стану.

– Магазин игрушек, – мечтательно тянет Яхман. – Медведь… Железная дорога… Что вы за отец, такое говорить! А по пути будет магазин игрушек?

Пиннеберг начинает хохотать.

– И нечего смеяться! Кстати, как насчет хороших сигар? У вас дома есть?

– Я сейчас от вас сбегу, герр Яхман, – говорит Пиннеберг.

– М-да, – тяжело вздыхает Яхман. – Все-таки вы и впрямь странный человек, Пиннеберг. Говорю вам как в некотором смысле ваш отец…

Они здороваются, Овечка и Яхман, и Яхман считает своим долгом на миг склониться над кроваткой, после чего с некоторой беспомощностью в голосе говорит:

– Ребенок у вас, конечно, невыразимо красивый.

– Весь в мать, – произносит Овечка.

– Весь в мать, – соглашается Яхман.

Потом Яхман начинает разворачивать покупки, и теперь уже Овечка при виде всевозможных колбас считает своим долгом сказать:

– Не стоило, герр Яхман…

Они поели и выпили (только чаю, но ели не жареную картошку с селедкой), а потом Яхман откидывается на спинку стула и добродушно объявляет:

– Ну что ж, а теперь самое прекрасное – сигара!

На что Овечка с небывалой энергичностью возражает:

– Увы, никаких сигар, у нас из-за Малыша не курят.

– Серьезно? – изумляется Яхман.

– Абсолютно серьезно, – решительно отвечает Овечка. Но, когда Хольгер Яхман тяжело вздыхает, добавляет: – Можете сделать, как мой муж: выйдите за дверь, на крышу кинозала, и там дымите вволю. Я вам свечку вынесу.

– Так и сделаем, – тут же соглашается Яхман. И вот уже они вдвоем расхаживают туда-сюда по крыше кинозала – Пиннеберг с сигаретой и Яхман с сигарой. И оба молчат. На полу стоит маленькая свечка, и ее слабое мерцание не добирается до пыльных перекрытий потолка.

Туда-сюда. Туда-сюда. В полном молчании.

Поскольку сигарета догорает быстрее сигары, Пиннеберг успевает проскользнуть к Овечке и обсудить с ней это необычайное вторжение.

– Что он тебе сказал? – спрашивает Овечка.

– Вообще ничего. Просто увязался со мной.

– Вы случайно встретились?

– Не знаю. Похоже, он меня поджидал. Но точно не уверен.

– Сплошные загадки, – констатирует Овечка.

– Вот уж точно. Похоже, он убежден, что за ним следит какой-то тип с седыми волосами.

– Зачем следит?

– Полагаю, это полицейский. И с матерью он разругался. Возможно, одно с другим как-то связано. Эти их темные делишки…

– Да уж, – соглашается Овечка. – Больше он ничего не сказал?

– Сказал. Что завтра вечером хочет пойти с нами в кино.

– Завтра вечером? Он что, собирается остаться у нас? Ему же негде здесь спать! Лишней кровати у нас нет, а на диване он не поместится.

– Разумеется, негде. Но что, если он просто откажется уходить?

– Через полчаса, – решительно говорит Овечка, – мне кормить Малыша. И если ты ему этого не сказал, то скажу я!

– Вот и скажи. Он тогда уйдет.

– Было бы, конечно, правильнее, если бы сказал ты… И вообще, иди-ка ты уже к нему. Не очень красиво так долго отсутствовать.

– Что за напасть, – вздыхает Пиннеберг и снова идет к гостю, меряющему шагами крышу кинозала.

Через некоторое время, тщательно раздавив окурок, Хольгер Яхман с тяжелым вздохом произносит:

– Иногда хорошо поразмышлять в тишине. Обычно я, конечно, тараторю без умолку, но порой на четверть часа погрузиться в свои мысли – это прекрасно.

– Издеваетесь, да? – хмурится Пиннеберг.

– Вовсе нет, – отзывается его собеседник. – Вовсе нет. Я вот ходил и вспоминал, как был ребенком…

– И что? – любопытствует Пиннеберг.

– Да сам не пойму, – мнется Яхман. – Мне кажется, тогда я был совсем другим. – Он присвистывает. – Эх, наломал же я в жизни дров… Обычно я ужасно самоуверен, знаете, я ведь лакеем начинал, но иногда берут сомнения: а вдруг я жил неправильно?

Пиннеберг молчит.

Исполин вздыхает:

– Да что теперь говорить, толку-то, тут вы совершенно правы. Не пора ли нам вернуться к вашей юной супруге?

И они возвращаются, и Яхман в прекрасном настроении тут же снова заводит свою шарманку:

– Надо сказать, фрау Пиннеберг, это самая сумасшедшая квартира, какую я видел. А я-то уж чего только не повидал, где только не бывал – но чтобы так нелепо и так уютно… Уму непостижимо, как жилищная инспекция это разрешает.

– А она и не разрешает, – отвечает Пиннеберг. – Мы живем тут нелегально.

– Нелегально?

– Ну да, ведь по документам это никакая не квартира, а склад. И что мы здесь живем, знает только человек, который этот склад арендует. Официально мы живем у столяра дальше по улице.

– Так-так, – тянет Яхман. – И никто, даже полиция, не в курсе, что вы здесь живете?

– Никто, – твердо отвечает Пиннеберг.

– А как же почта?

– Мы отправляем письма через столяра, а если нам что-то приходит, он сам вызывает жену. Но нам и переписываться-то не с кем.

– Прекрасно, – бормочет Яхман. – Просто прекрасно! – И окидывает квартиру нежным взором.

– Герр Яхман, – говорит Овечка немного резко, – я сейчас буду укладывать ребенка, мне надо его покормить…

– Прекрасно, – ласково повторяет герр Яхман. – Я вам не помешаю… И давайте сразу после этого ляжем спать. Я устал. Пока притащу подушек и стульев, обустрою себе местечко на диване. Вы же не будете возражать?

Супруги Пиннеберг переглядываются. Губы у обоих подрагивают, потом Пиннеберг отворачивается, отходит к окну и барабанит по стеклу, подергивая плечами. А Овечка говорит:

– Даже не думайте! Я сама приготовлю вам постель.

– Вот и славно, барышня, – говорит Яхман. – Тогда полюбуюсь, как вы кормите. Всегда хотел узнать, как это выглядит, но в моей безалаберной жизни никогда не представлялось такой возможности.

Сердито и решительно Овечка достает сына из кроватки и начинает его распеленывать.

– Подойдите поближе, герр Яхман, – говорит она. – Тогда точно ничего не пропустите.

Малыш заливается плачем.