Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 43)

– По-моему, просто великолепное, – говорит Хайльбутт.

– А где эта твоя маленькая хрустальная вазочка, Овечка? Давай поставим ее вон там, справа. Будешь в нее что-нибудь класть. А слева можно…

Раздается стук в дверь, она приоткрывается, в щель просовывается голова фрау Пиннеберг.

– Можно тебя на два слова, Йоханнес?

– Сию минуту, мама.

– Только, пожалуйста, действительно сию минуту. Мне срочно нужно с тобой поговорить.

Дверь захлопывается.

– Наверняка потребует денег за комнату, – поясняет Овечка.

Пиннеберг резко мрачнеет.

– Перебьется! – говорит он.

– Но, милый!

– Пусть перестанет так себя вести, – злится он. – Получит она свои деньги!

– Ну, мама наверняка думает, что у нас их куры не клюют, раз мы купили такой столик… У Манделя ведь и впрямь хорошо платят, правда, герр Хайльбутт?

– Хорошо? – нерешительно повторяет Хайльбутт. – Ну, у всех свои представления о том, что такое хорошо. Полагаю, этот столик обошелся вам не меньше чем в шестьдесят марок…

– Шестьдесят… Да вы с ума сошли, Хайльбутт! – раздраженно отвечает Пиннеберг. Затем добавляет спокойнее, заметив, что Овечка пристально на него смотрит: – Простите, Хайльбутт, просто вы не в курсе цен. – И очень громко: – Важное объявление! Сегодня вечером мы не будем говорить о деньгах, а пойдем все втроем на кухню и посмотрим, что можно сообразить на ужин. Лично я ужасно голоден.

– Хорошо, милый, – отвечает Овечка, не сводя с него пристального взгляда. – Как скажешь.

И они отправляются на кухню.

Уже ночь, около половины двенадцатого, Пиннеберги собираются ложиться спать, гость ушел. Пиннеберг раздевается медленно и задумчиво, время от времени косясь на Овечку, которая с одеждой управляется в два счета. Наконец, глубоко вздохнув, Пиннеберг спрашивает поразительно бодро:

– Ну как тебе Хайльбутт?

– О, очень славный, – отвечает Овечка, однако по этому «очень славному» Пиннеберг понимает, что она не расположена говорить о Хайльбутте.

Он снова тяжело вздыхает.

Овечка уже надела ночную рубашку и, присев на край кровати, снимает чулки. А сняв, кладет их на край туалетного столика. Пиннеберг мрачно отмечает про себя, что ей совершенно все равно, куда положить чулки.

Но ложиться Овечка не спешит.

– Что ты сказал маме насчет денег? – неожиданно спрашивает она.

Пиннеберг смущается.

– Насчет денег?.. Да ничего. Сказал, что денег нет.

Пауза.

Овечка вздыхает. Падает на кровать, укрывается одеялом и говорит:

– Ты хочешь ей совсем ничего не давать?

Он – нетерпеливо:

– Не знаю. Да нет, дам, конечно! Но не сейчас.

Овечка молчит.

А Пиннеберг стоит в пижаме. Поскольку выключатель у двери и с кровати до него не дотянуться, в обязанности Пиннеберга как супруга входит выключать свет, прежде чем лечь в постель. С другой стороны, Овечка желает, чтобы он целовал ее на ночь еще при свете, она хочет в этот миг видеть своего милого. Поэтому Пиннебергу надо обойти широкое княжеское ложе, приблизиться к изголовью, поцеловать жену на ночь, потом вернуться к двери, выключить свет и только тогда улечься.

Сам поцелуй состоит из двух частей: его и ее. Его часть всегда одинакова: он трижды целует ее в губы. Ее – сильно разнится: иногда она обеими руками обхватывает его голову и расцеловывает все лицо, иногда кладет руку ему на шею, притягивает к себе и, крепко держа, дарит один долгий поцелуй. А иногда кладет его голову себе на грудь и гладит по волосам.

Обычно Пиннеберг мужественно старается скрыть, что все эти долгие нежности ему в тягость, но до конца не уверен в том, что она не видит его насквозь и не замечает его холодности.

Сегодня он предпочел бы пропустить все эти ритуалы и даже размышляет, не «забыть» ли о них. Но это еще больше усложнит дело. Поэтому, напустив на себя равнодушный вид, он обходит кровать, от души зевает и говорит:

– Жутко устал, старушка. А завтра опять вкалывать на работе. Спокойной ночи. – И вот уже три поцелуя позади.

– Спокойной ночи, милый, – говорит Овечка и целует его один раз, но крепко. – Сладких снов.

Губы у нее сегодня такие мягкие, полные и при этом прохладные, что Пиннеберг уже не прочь продолжить целоваться. Никогда не знаешь, чего от себя ждать. Пиннеберг и не догадывался, какое действие способен произвести на него такой поцелуй.

Впрочем, в жизни и так хватает сложностей, поэтому он берет себя в руки, отходит, щелкает выключателем и быстро опускается на кровать.

– Спокойной ночи, Овечка, – повторяет он.

– Спокойной ночи, – отзывается она.

Как всегда, поначалу в комнате темным-темно, но постепенно проступают серые очертания двух окон, а звуки становятся гораздо отчетливее. Слышен городской поезд, на который целый день не обращаешь внимания, фырканье локомотива, потом – как автобус едет по Паульштрассе. Внезапно совсем рядом – оба вздрагивают – раздается бурный хохот, а за ним – хихиканье, крики, вопли.

– Яхман сегодня в ударе, – не удерживается от комментария Пиннеберг.

– Они заказали целую корзину вина у Кемпински. Пятьдесят бутылок, – сообщает Овечка.

– Это ж надо столько пить! – ужасается Пиннеберг. – А денег сколько…

Он тотчас жалеет об этой реплике – вдруг Овечка прицепится… Но супруга этого не делает, лежит молча.

Проходит довольно много времени, прежде чем она тихо окликает его:

– Милый…

– Да?

– Ты не знаешь, что за объявление мама дала в газету?

– Объявление? Не-а. Первый раз слышу.

– Когда пришел Хайльбутт, она подумала, что он к ней. Что это господин, который звонил ей по объявлению.

– Не понимаю. Какое еще объявление? О чем?

– Я тоже не знаю. Вдруг она хочет сдать нашу комнату?

– Ни слова нам не сказав? Да нет, это вряд ли. Она рада, что мы тут.

– Даже если мы ей не платим?

– Овечка, будет тебе! Мы же заплатим.

– Но что же это за объявление?

– Посмотрим завтра в утренней газете.

– А может, оно как-то связано с этими полуночными сборищами? Мужчины там все время меняются.

– С какой стати? О домашних посиделках не дают объявлений в газетах! Не говори ерунды, Овечка.

– Да я сама ничего не понимаю.

– И я не понимаю. Так что спокойной ночи, Овечка.

– Спокойной ночи, милый.