Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 36)

А вот с ними, здешними, мне всегда по пути, хоть они меня и недолюбливают, обзывают зазнайкой и пролетарием с крахмальным воротничком – но это пройдет. Я-то отлично знаю цену всему. Сегодня, только сегодня я еще что-то зарабатываю, а завтра, уже завтра живу на пособие…

Изменить это мне не под силу. Человек недалекий примыкает к нацистам и верит, что что-то изменится, если забивать евреев до смерти… в то время как человек доверчивый и более стойкий, готовый в любой миг дать условному Леману отпор, вместо того чтобы мечтать о подземной пещере, вступает в КПГ и пытается идти другим путем. Это тоже ничего не гарантирует, но люди хотя бы пытаются защищаться. Ты и сам это понимаешь и сам мог бы стать таким же, но стоит герру Леману посмотреть на тебя свысока, и ты начинаешь заикаться.

Может, дело в том, что он еще не привык до конца к отношениям с Овечкой, но, стоя здесь и глядя на окружающих, о ней он почти не думает. Рассказывать ей о подобных вещах ни к чему. Все равно не поймет. Овечка хоть и нежная, но гораздо более решительная, чем он, она в пещеру забиваться не станет, она состояла в СДПГ и в Афа-бунде[9] – вступила туда вслед за отцом; вот уж кому прямая дорога в КПГ. У нее есть несколько простых представлений: люди плохи, как правило, потому, что плохими их сделала жизнь; никого не надо судить, потому что не знаешь, как поступил бы сам; сильные мира сего всегда почему-то считают, что маленькому человеку сносить лишения легче. Причем все эти представления сидят в ней, не придуманные, а присущие ей изначально, так что у коммунистов ей самое место. Про остров она не поймет и его страх перед жизнью не разделит.

Поэтому Овечке он ничего рассказывать не будет. Придет к ней и скажет, что получил работу. Надо радоваться! И он правда рад. Но под радостью уже поселился страх: надолго ли все это?

Нет, конечно, ненадолго. Но на сколько?

На дворе тридцать первое октября, половина десятого утра. Пиннеберг – в универмаге Манделя, в отделе мужского платья; он развешивает серые в полоску брюки. «Шестнадцать пятьдесят… Шестнадцать пятьдесят… Шестнадцать пятьдесят… Восемнадцать девяносто… Черт побери, а где брюки по семнадцать семьдесят пять? У нас же еще оставались брюки по семнадцать семьдесят пять! Опять их этот растяпа Кесслер куда-то задевал. Где брюки?»

В глубине зала ученики продавца, Беербаум и Майвальд, чистят пальто. Майвальд работает фантастически и, желая поразить Беербаума, идет на очередной рекорд. Майвальд – спортсмен, и даже работа учеником в магазине готового платья для него – сплошное соревнование. Последний рекорд Майвальда – сто девять пальто за час; вычистил он их безукоризненно, но с таким рвением, что сломалась пуговица из искусственного рога, так что Йенеке – заместитель заведующего отделом – устроил Майвальду нагоняй.

Заведующий Крёпелин ругаться бы не стал, Крёпелин понимает, что случается всякое. Но его заместитель Йенеке сможет стать заведующим, только когда Крёпелин освободит это место, и поэтому беспощаден, рьян и непрестанно радеет о благе фирмы. При нем ничего случиться не может. И когда-нибудь слух об усердии Йенеке дойдет до начальника отдела кадров, герра Лемана.

Ученики считают вслух:

– Восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто…

Значит, Йенеке на горизонте нет. Крёпелин пока тоже не показывался, им нужно посовещаться с закупщиком насчет зимних пальто. Ассортимент в настоящий момент скудноват. Новые товары нужны позарез, синих плащей, например, на складе вообще не осталось…

Пиннеберг ищет брюки по семнадцать семьдесят пять. Он мог бы спросить у Кесслера, Кесслер возится в десяти метрах от него, но Кесслера он терпеть не может. Кесслер единственный, кто при появлении Пиннеберга во всеуслышание переспросил: «Бреслау? Знаем мы эти переводы! Наверняка очередной протеже Лемана!»

Разумеется, примерно так оно и есть, не то чтобы Кесслер совсем не прав, но у Пиннеберга он вызывал неприязнь: вел себя не по-товарищески, отбивал покупателей у других продавцов, нарушая очередность. Нет, у Кесслера Пиннеберг спрашивать не будет: пропали брюки и пропали, найдутся, никуда не денутся.

Он сортирует товар дальше. Для пятницы сегодня очень тихо. Только один покупатель заходил, купил рабочий комбинезон; Кесслер, конечно, и тут влез, хотя была очередь Хайльбутта, старшего продавца. Но Хайльбутт – джентльмен, Хайльбутт на такое закрывает глаза, Хайльбутт и так продает достаточно, и, кроме того, Хайльбутт знает, что, если случай непростой, Кесслер сам прибежит к нему за помощью. Хайльбутта это устраивает, Пиннеберга бы не устроило, но Пиннеберг и не Хайльбутт. Пиннеберг может показать зубы, а Хайльбутт слишком хорошо воспитан.

Хайльбутт стоит в глубине зала за конторкой и что-то подсчитывает. Пиннеберг посматривает в его сторону, раздумывая, не спросить ли у него, где могут быть пропавшие брюки. Это хороший повод завязать с Хайльбуттом разговор, но Пиннеберг решает: нет, не стоит. Он уже пару раз пробовал вступить с Хайльбуттом в беседу, тот всегда держался безукоризненно вежливо, но беседа как-то стопорилась.

Пиннеберг не хочет навязываться: именно потому, что Хайльбуттом искренне восхищается. Не надо торопить события, все сложится само собой. И ему приходит в голову фантастическая мысль – как можно скорее, да вот хоть сегодня, позвать Хайльбутта к себе домой на Шпенерштрассе. Показать Хайльбутта своей Овечке, а главное – Овечку Хайльбутту. Чтобы знал: он не какой-нибудь заурядный бесцветный продавец – у него есть Овечка. Кто еще может похвастаться таким сокровищем?

В отдел вальяжной походкой входит господин, останавливается у входа перед манекенами во фраках и долго их разглядывает. Пиннеберг наблюдает за ним краем глаза. Этот явно ничего покупать не собирается, просто глазеет на все подряд, может, спросит цену и уберется. Но надо дать ему осмотреться, не атаковать с ходу – вдруг ему что-то да приглянется…

Господин покидает зону Пиннеберга и оказывается в радиусе действия коллеги Кесслера. «Ну-ну», – думает Пиннеберг. Тот не церемонится – стоило господину засмотреться на пиджак, как тут же раздается елейный голос:

– Могу я быть вам полезен, господин?

Господин быстро оборачивается, неловко дергает плечом и, что-то пробормотав, поспешно направляется мимо Пиннеберга к выходу. Пиннеберг косится на Хайльбутта, Хайльбутт тоже смотрит господину вслед, брови у него приподняты, на лбу – недовольная морщинка. «Значит, Хайльбутт тоже понимает, какой Кесслер идиот, – думает Пиннеберг. – Вот я бы никогда так не спугнул покупателя».

Постепенно магазин оживает. Только что они бродили по залу, изнывая от скуки, хотя формально и при деле, и вот уже пошла торговля: Вендт работает, Лаш продает, Хайльбутт продает. Кесслер тоже не отстает – подрезал Пиннеберга, не дожидаясь своей очереди. Но вот и у Пиннеберга появляется покупатель – молодой человек, студент, но Пиннебергу не везет: студент со шрамами на лице коротко и ясно требует синий плащ.

У Пиннеберга в голове проносится: «Нет на складе». Этому мозги не запудришь. Кесслер не упустит случая позубоскалить, если покупатель уйдет с пустыми руками! Надо как-то выкручиваться…

И он ведет студента к вешалке возле зеркала.

– Синий плащ? Конечно. Минутку, пожалуйста. Не соблаговолите ли для начала примерить вот этот темный ольстер?

– Мне не нужен ольстер, – заявляет студент.

– Разумеется, я понимаю. Просто чтобы размер прикинуть. Если вас не затруднит… Посмотрите-ка – великолепно, не правда ли?

– Ну да, – говорит студент, – неплохо. А теперь покажите, пожалуйста, синий плащ.

– Шестьдесят девять пятьдесят, – мимоходом бросает Пиннеберг, прощупывая почву. – У нас на них сейчас скидка. Прошлой зимой этот ольстер стоил все девяносто. На подкладке. Чистая шерсть…

– Хорошо, – говорит студент. – Примерно столько я и собирался потратить. Но мне нужен плащ. Покажите, пожалуйста.

Пиннеберг медленно, нерешительно снимает красивый ольстер цвета маренго.

– Вряд ли что-то будет смотреться на вас лучше, чем это пальто. Синие плащи совсем вышли из моды, их никто уже не берет.

– Да покажите, наконец! – напирает студент. И мягче: – Или вы не хотите продать мне плащ?

– Что вы, что вы. Как пожелаете. – Пиннеберг улыбается – точно так же, как улыбнулся сам студент, задавая вопрос. – Только… – Он лихорадочно соображает. Нет, врать нельзя. Надо попытаться. – Только вот с синим плащом я вам, увы, помочь не смогу. У нас их нет на складе.

– Почему же вы сразу не сказали? – то ли удивлен, то ли раздражен студент.

– Хотел, чтобы вы сами убедились, как вам идет ольстер. Словно на вас шит. Знаете, – Пиннеберг понижает голос, на лице извиняющаяся улыбка, – я, конечно, понимал, что пальто вы брать не станете. Вам зубы не заговоришь. Просто хотел вам показать, насколько оно лучше синего плаща. Мода на них прошла, мы их больше не заказываем. То ли дело этот ольстер…

Пиннеберг любуется им, гладит по рукаву, снова пристраивает на плечики и хочет повесить на место.

– Погодите, – говорит студент. – Дайте-ка я еще разок… Так-то оно недурно выглядит.

– Недурно, это точно, – говорит Пиннеберг и снова помогает покупателю облачиться в пальто. – Очень достойно смотрится. Может, показать вам и другие пальто? Или светлый плащ?