Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 29)
На «аппетитной» Овечка вдохновенно ухмыляется.
– Да ты ведь ее ни разу не видел, Лаутербах.
– Еще как видел, Пиннеберг. Шик-блеск! Чистопородная арийка.
Дальше, разумеется, дело не идет, кроме чистопородной арийки она ничего выдумать не может.
Но такие светлые моменты редкость – потому что если сейчас им и ста восьмидесяти марок не хватает, то как прожить на девяносто шесть или сколько там выйдет? Так, чтобы и Малыш хорошо себя чувствовал. Ведь Малыш, несмотря ни на что, должен хорошо себя чувствовать. Вот только как это устроить?
А сейчас, в пятницу, двадцать шестого сентября, Пиннеберг, как обычно, еще на работе. Овечка прибирается на скорую руку, они ведь уже почти не живут в этих комнатах, а считай, наполовину съехали.
Пока она наводит порядок, раздается стук в дверь.
Она говорит:
– Войдите.
Входит почтальон и говорит:
– Здесь живет фрау Пиннеберг?
– Да, это я.
– Вам письмо. Вы бы хоть табличку на дверь повесили! Не по запаху же мне вас искать.
С этим наследник Стефана[8] исчезает.
Овечка стоит с письмом в руках – оно запечатано в большой конверт лилового цвета, исписанный торопливым, размашистым, кривоватым почерком. Это первое письмо, которое Овечка получает как замужняя женщина, – плацевские ей еще не писали.
Но это письмо не из Плаца – оно из Берлина. И когда Овечка переворачивает конверт, выясняется, что там обозначен и отправитель, а точнее – отправительница: «Фрау Мия Пиннеберг. Берлин, Северо-Запад, 40. Шпенерштрассе, 92II».
«Мать Ханнеса», – думает Овечка. Однако с ответом она особо не спешила.
Письмо Овечка не вскрывает, а кладет на стол и, продолжая уборку, время от времени на него поглядывает. Пускай лежит, вечером они вместе его прочитают. Так будет лучше.
Но пока Овечка смахивает пыль и протирает желобки на рейках, в ней поселяется уверенность, что внутри лилового конверта находится нечто очень важное, а не только привет новоявленной невестке…
Может, деньги?
Нет, не деньги – деньги она бы отправила заказным. Да и потом, милый всегда говорил, что мать у него скупая, вряд ли она решила бы прислать запоздалый свадебный подарок, тем более когда ее никто не заставлял.
Овечка продолжает стирать пыль.
Но вдруг откладывает тряпку. Предчувствие, что настал грандиозный момент, усилилось настолько, что у нее больше нет сомнений. Она бежит на кухню Шарренхёферши и моет руки под краном. Шарренхёферша что-то говорит ей, Овечка машинально отвечает «да», хотя решительно ничего не слышит: она уже у зеркала, поправляет волосы, приводит себя в порядок.
Наконец она в нарушение правил плюхается на диван (пружины жалобно взвизгивают), потом берет письмо, потом вскрывает.
Потом читает.
Доходит до нее не сразу. Правда ли?
Овечка перечитывает.
А затем вскакивает на ноги, они слегка трясутся, но это ничего, надо бежать к Кляйнхольцу, надо немедленно рассказать все милому.
Господи, да нельзя же так бурно радоваться, это вредно для Малыша! «Необходимо избегать сильных душевных потрясений» – сказано в «Чуде материнства». «Но, боже правый, как же я могу их избежать? Да и хочу ли?»
Фельдштрассе: «Друг мой фонарь, прости-прощай, скоро, совсем скоро мы свидимся в последний раз».
Рыночная площадь: «Могу же я зайти в контору Кляйнхольца, пусть там и не торгуют картошкой…»
Настроение в конторе у Кляйнхольца какое-то сонное: три бухгалтера сидят без дела, и Эмиль тоже. Работы сегодня толком нет. Но пока счетоводы притворяются, что трудятся не покладая рук, Эмиль просто сидит и раздумывает, нальет ему Эмилия еще или нет. Сегодня ему уже дважды повезло.
Внезапно распахивается дверь, и в контору врывается молодая женщина: волосы развеваются, глаза блестят, на щеках румянец, только вот одета она… словом, на ней фартук, обычный домашний фартук! Она кричит:
– Милый, мне срочно надо с тобой поговорить! Выйди на секундочку.
Потом вдруг берет себя в руки и говорит сдержанно:
– Прошу прощения, герр Кляйнхольц, моя фамилия Пиннеберг, мне нужно срочно переговорить с мужем.
После этого девушка неожиданно всхлипывает и восклицает:
– Милый, милый, скорее! Я…
Эмиль бурчит что-то себе под нос, Лаутербах громко присвистывает, Шульц нагло ухмыляется, а Пиннеберг, сделав виноватый жест, направляется к двери.
В подворотне перед конторой, в широкой подворотне, через которую подъезжают грузовики, груженные мешками с зерном и картошкой, Овечка, все еще всхлипывая, бросается мужу на шею.
– Милый, милый, я сейчас с ума сойду от радости! У нас есть работа. У тебя есть работа. Вот же, читай!
И сует ему в руку лиловое письмо.
Ошарашенный Пиннеберг никак не может взять в толк, что происходит. Он читает:
– О милый, милый, как я счастлива!
– Да, девочка моя. Да, моя хорошая. Я тоже… хотя мама с ее образованием – это, конечно… ладно, промолчу. Ступай и скорей пошли ей телеграмму.
Однако расстаться сразу они не могут.
В конце концов Пиннеберг идет обратно в контору. Даже Эмиль сгорает от любопытства в ожидании его возвращения. Пиннеберг молча садится на свое место: спина прямая, вид замкнутый и важный.
– Что нового на рынке труда? – спрашивает Лаутербах.
Пиннеберг равнодушно отвечает:
– Получил место старшего продавца в универмаге Манделя в Берлине. Триста пятьдесят марок жалованье.
– Мандель? – переспрашивает Лаутербах. – Еврей, разумеется!
– Мандель? – переспрашивает Эмиль Кляйнхольц. – Смотрите, чтоб это была приличная фирма, а то еще разорится через месяц…
– У меня тоже одна такая была, – задумчиво говорит Шульц. – Чуть что, в слезы. Твоя жена тоже истеричка, Пиннеберг?
Конец первой части
Часть II
Берлин
Такси катит по Инвалиденштрассе, медленно, с гудением проталкивается сквозь гущу пешеходов и трамваев, ближе к вокзальной площади наконец вырывается на свободу и, радостно сигналя, подлетает к Штеттинскому вокзалу. Останавливается.
Из такси выходит дама.
– Сколько? – спрашивает она у шофера.
– Две шестьдесят, госпожа, – отвечает шофер.
Дама, успевшая запустить руку в сумочку, тут же выдергивает ее.
– Две шестьдесят за десятиминутную поездку? Ну уж нет, милейший, я не миллионерша, пускай платит мой сын. Дождитесь его.
– Так не пойдет, госпожа, – отвечает шофер.