Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 28)
Но он быстро сбивается со счета. Снова – как и все эти дни – он мысленно ищет работу, которой больше нет, представляет, как рассказывает о себе, демонстрирует профессиональные знания, подтверждает наличие опыта в области торговли, и работодатель говорит: «Прекрасно, герр Пиннеберг, мы с удовольствием вас примем. Когда можете приступить?» Он бежит к Овечке с новостями, и ему назначают двести двадцать шесть марок жалованья! Теперь-то они заживут: и на то хватит, и на это, да еще отложить останется.
Воображение разыгрывается, он прокручивает в голове все новые и новые сценки: вот приходит покупатель, он непременно хочет синий макинтош, которых на складе уже не осталось. Но Пиннеберг находит выход… «Я сделаю вот что…»
Он подбегает к окну. Точно, должно быть, это своего рода предчувствие: Овечка как раз возвращается домой, идет, не поднимая головы… Значит, через две-три минуты будет здесь. Он торопливо зажигает сигарету – успеет выкурить еще одну перед ужином. Он ждет и ждет. Вот вроде бы хлопнула входная дверь, сигарета уже дотлевает – но Овечка так и не появляется.
Бога ради, что с ней стряслось? Он ведь видел, как она зашла в дом, он не мог ошибиться, не мог ни с кем ее спутать, это точно была Овечка – но тогда почему она не идет? Сколько можно…
Пиннеберг распахивает дверь в прихожую и видит Овечку. Она стоит, привалившись к стене, вся в слезах, с испуганным выражением лица, и протягивает ему блестящую от жира пергаментную обертку, в которой ничего нет.
– Господи, Овечка, что случилось? Ты выронила лосося по пути?
– Съела, – рыдает она. – Я все съела!
– Прямо так, из бумаги? Без хлеба? Всю четвертинку? Овечка!
– Съела, да, – всхлипывает она. – Все сама съела!
– Иди сюда, Овечка, объясни толком. Не стой на пороге. И не надо так убиваться. Расскажи все по порядку. Итак, ты купила лосося…
– Да, и у меня прямо слюнки потекли! Я вся извелась, пока его нарезали и взвешивали. И как только вышла, тут же юркнула в ближайшую подворотню и съела кусочек.
– А остальное, Овечка?
– Тоже, милый! – ревет она. – По дороге в каждую подворотню забегала, ничего не могла с собой поделать. Сначала я честно хотела тебе оставить, поделила все поровну, ровно пополам – но потом подумала, что ты не обидишься, если я съем еще кусочек… И так потихонечку подъедала твою порцию, но один кусочек все-таки оставила, я его принесла, и вот здесь, в прихожей, под самой дверью…
– Ты его тоже съела, Овечка?
– Да, съела, и это ужасно, тебе вообще лосося не досталось, милый! Но ты не думай, что это я такая плохая. – Она снова давится всхлипами. – Это из-за моего положения. Я никогда жадиной не была. И ужасно расстроюсь, если Малыш теперь станет жадным, как я сейчас. А давай… давай я сбегаю быстренько в город и куплю тебе еще лосося? Я его не трону, честно, обещаю, я его обязательно донесу!
Он качает ее в объятиях.
– Ах ты, большой маленький ребенок… Большая маленькая девочка. Раз ничего больше не случилось, не беда…
Он утешает ее, успокаивает, утирает ей слезы, потихоньку утешения переходят в поцелуи, и приходит вечер, и наступает ночь.
Пиннеберг давно покинул ветреный парк, Пиннеберг идет по духеровским улицам, его ведет ясная цель. Он не стал поворачивать на Фельдштрассе, и в контору Кляйнхольца тоже не пошел. Пиннеберг шагает стремительно, Пиннеберг принял серьезное решение, Пиннеберг понял, что гордыня нелепа, Пиннеберг наконец осознал, что ему на все плевать, лишь бы Овечка не страдала и сын был счастлив. Какое значение имеет сам Пиннеберг? Пиннеберг уже не так важен, Пиннеберг может и унизиться, если это во благо его любимым.
Так, никуда не сворачивая, Пиннеберг твердой походкой входит в магазин Бергмана и на ходу бросает расплывающейся в улыбке фрейлейн Зольтер:
– Хозяин у себя?
И Мамлоку, который перемеряет рулон мельтона:
– Хозяин у себя, Мамлок?
И ученику продавца:
– Что, Фриц? У себя хозяин?
И вот он уже в задней части магазина, в маленькой темной клетушке, отгороженной от торгового зала, и там действительно сидит хозяин, он вытаскивает письмо из-под копировального пресса. У Бергмана все по старинке.
– Неужели, Пиннеберг! – говорит Бергман. – Как поживаете?
– Герр Бергман, – выдыхает Пиннеберг. – Я был полным идиотом, когда ушел от вас. Я прошу у вас прощения, герр Бергман, и готов каждый день ходить на почту. Кляйнхольц меня уволил. Но и если бы не уволил, лучше бы я с самого начала вернулся к вам…
– Прекратите! – перебивает герр Бергман. – Не мелите чепухи, Пиннеберг. Я не слышал того, что вы сказали, герр Пиннеберг. Не стоит просить у меня прощения – все равно я вас обратно не возьму.
– Герр Бергман!
– Не уговаривайте. Не упрашивайте. Потом вам только стыдно будет, что вы унижались зря. Я вас не возьму.
– Герр Бергман, вы мне, помнится, сказали, что заставите меня умолять вас пару месяцев, прежде чем снова нанять…
– Да, было такое, герр Пиннеберг, вы правы, но я сожалею о своих словах. Они были произнесены со злости, потому что вы порядочный человек, аккуратный, всегда идете навстречу, – если речь не о почте, конечно, – и ушли к этому пьянице и бабнику. Я сказал это со злости. Потому что мне было вас жаль.
– Герр Бергман, – заново начинает Пиннеберг, – я женился, мы ждем ребенка. Что мне делать? Вы же знаете, как обстоят дела в Духерове. Работы нет. И вот я перед вами. Возьмите меня, вы ведь так и не нашли мне замену! И торговля пойдет в гору. Вы же знаете, я свои деньги честно отрабатываю, герр Бергман.
– Все так, все так, – кивает тот.
– Возьмите меня обратно, герр Бергман. Прошу вас!
Тщедушный еврей неприятной наружности, которого Господь наш творил не в самом милостивом настроении, склоняет голову.
– Не возьму я вас, герр Пиннеберг. А почему? Да потому, что не могу вас взять!
– Ох, герр Бергман!
– Я мог бы всякого вам наговорить, герр Пиннеберг, мог бы сказать, что вы меня подвели и я вас подведу. Но я не буду так поступать. Вы теперь женатый человек, я буду с вами откровенен. Супружество – дело непростое, и начали вы его рановато. Жена хоть добрая у вас?
– Герр Бергман!..
– Да-да, понимаю. Понимаю. Дай вам бог, чтобы с годами эта доброта не улетучилась… Так вот, герр Пиннеберг, я скажу вам чистейшую правду. Лично я бы вас взял, но не могу: жена против. Она тогда здорово разозлилась на вас за слова. «Вы не имеете права мне приказывать». Она вам этого не простит. Я не могу взять вас обратно, Пиннеберг. Мне очень жаль, но увы.
Пауза, долгая пауза. Маленький Бергман проворачивает копировальный пресс, достает письмо и смотрит на него.
– Вот так, герр Пиннеберг… – бормочет он.
– А если я схожу к вашей жене? – шепчет Пиннеберг. – Давайте я схожу к ней, герр Бергман…
– Разве от этого будет прок? Нет, проку не будет. Имейте в виду, Пиннеберг, моя жена заставит вас ее упрашивать, снова и снова, зайдите, дескать, в другой раз, может, она передумает. Но на работу вас все равно не примет – и под конец мне все равно придется сказать, что мы ничего не можем вам предложить. Таковы женщины, герр Пиннеберг. Вы еще молоды, давно женаты?
– Уже четыре недели.
– Уже четыре недели. Ах вот оно что… счет пока на недели. Ну, вы будете хорошим мужем, это видно. Не корите себя, нет ничего постыдного в том, что один человек о чем-то просит другого. Если при этом они говорят как добрые друзья. А жену не обижайте. Помните, что она только женщина, разума им не хватает. Мне очень жаль, герр Пиннеберг…
Пиннеберг медленным шагом возвращается домой.
Наступило двадцать шестое сентября, пятница.
Квартиру Пиннеберги до сих пор не нашли – так и не смогли ни на что решиться. Все, что их хоть немного устраивает, слишком дорого, а что недорого, то их не устраивает: какая-нибудь каморка под крышей, где только кровать, стол да два стула.
– Пусть сами там живут, – говорит Пиннеберг.
– Может, им в самый раз, – отзывается Овечка.
Разговаривают они не то чтобы много. Ходят рука об руку, косятся друг на друга украдкой и думают: «Бедняжка, как переживает! Я-то ладно! Я потерплю, даже если дело дрянь…»
Но вслух они этого не произносят.
Пиннеберг поведал Овечке о своем разговоре с Бергманом. Это было целый час тому назад, и она умело его утешила:
– Ничего страшного! Даже хорошо, милый, что ты это сделал. Иначе ты бы так и корил себя за то, что даже не зашел к нему.
Он слабо улыбается:
– Я вовсе не такой хороший, как ты думаешь, Овечка.
– Гораздо, гораздо лучше!
А в душе она так радуется, так ликует: «Вот до чего он меня любит! Даже на такое готов ради меня!»
Она старается изо всех сил, стремится его подбодрить, тихонько напевает себе под нос, чтобы он видел, что она в хорошем настроении, они вместе смеются над конторскими дурачками. У нее это отлично получается, она отменно пародирует других людей, и иной раз под настроение они разыгрывают на двоих целую сценку.
– Ну, есть что новенькое на рынке труда, Пиннеберг?
– Ничего.
– Ну, не вешай нос, молодожен. С такой-то аппетитной женушкой!