Ганс Андерсен – Сказки и истории (страница 20)
– Моя дорога идёт через печную трубу! Хватит ли у тебя мужества вскарабкаться со мной в печку и пробраться по коленчатым переходам трубы? Там-то уж я знаю, что мне делать! Мы заберёмся так высоко, что нас не достанут! В самом же верху есть дыра, через неё можно выбраться на белый свет!
И он повёл её к печке.
– Как тут черно! – сказала она, но всё-таки полезла за ним в печку и в трубу, где было темно, как ночью.
– Ну вот мы и в трубе! – сказал он. – Смотри, смотри! Прямо над нами сияет чудесная звёздочка!
На небе и в самом деле сияла звезда, точно указывая им дорогу. А они всё лезли и лезли, выше да выше! Дорога была ужасная. Но трубочист поддерживал пастушку и указывал, куда ей удобнее и лучше ставить фарфоровые ножки. Наконец они достигли края трубы и уселись – они очень устали, и было от чего!
Небо, усеянное звёздами, было над ними, а все домовые крыши под ними. С этой высоты глазам их открывалось огромное пространство. Бедная пастушка никак не думала, что свет так велик. Она склонилась головкою к плечу трубочиста и заплакала; слёзы катились ей на грудь и разом смыли всю позолоту с её пояса.
– Нет, это уж слишком! – сказала она. – Я не вынесу! Свет слишком велик! Ах, если бы я опять стояла на подзеркальном столике! Я не успокоюсь, пока не вернусь туда! Я пошла за тобою куда глаза глядят, теперь проводи же меня обратно, если любишь меня!
Трубочист стал её уговаривать, напоминал ей о старом китайце и об обер-унтер-генерал-комиссар-сержанте Козлоноге, но она только рыдала и крепко целовала своего милого. Что ему оставалось делать? Пришлось уступить, хотя и не следовало.
И вот они с большим трудом спустились по трубе обратно вниз; нелегко это было! Очутившись опять в тёмной печке, они сначала постояли несколько минут за дверцами, желая услышать, что творится в комнате. Там было тихо, и они выглянули. Ах! На полу валялся старый китаец: он свалился со стола, собираясь пуститься за ними вдогонку, и разбился на три части; спина так вся и отлетела прочь, а голова закатилась в угол. Обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног стоял, как всегда, на своём месте и раздумывал.
– Ах, какой ужас! – воскликнула пастушка. – Старый дедушка разбился на куски, и мы всему виною! Ах, я не переживу этого!
И она заломила свои крошечные ручки.
– Его можно починить! – сказал трубочист. – Его отлично можно починить! Только не огорчайся! Ему приклеют спину, а в затылок забьют хорошую заклёпку – он будет совсем как новый и успеет ещё наделать нам много неприятностей.
– Ты думаешь? – спросила она.
И они опять вскарабкались на столик, где стояли прежде.
– Вот как далеко мы ушли! – сказал трубочист. – Стоило беспокоиться!
– Только бы дедушку починили! – сказала пастушка. – Или это очень дорого обойдётся?
И дедушку починили: приклеили ему спину и забили хорошую заклёпку в шею; он стал как новый, только кивать головой больше не мог.
– Вы что-то загордились с тех пор, как разбились! – сказал ему обер-унтер-генерал-комиссар-сержант Козлоног. – А мне кажется, тут гордиться особенно нечем! Что же, отдадут её за меня или нет?
Трубочист и пастушка с мольбой взглянули на старого китайца – они так боялись, что он кивнёт, но он не мог, хоть и не хотел в этом признаться: не очень-то приятно рассказывать всем и каждому, что у тебя в затылке заклёпка! Так фарфоровая парочка и осталась стоять рядышком. Пастушка и трубочист благословляли дедушкину заклёпку и любили друг друга, пока не разбились.
Девочка со спичками
Было холодно, шёл снег, на улице становилось всё темнее и темнее. Это было как раз в канун Нового года. В этот мороз и тьму по улицам брела бедная девочка с непокрытой головой и босая. Она, правда, вышла из дома в туфлях, но они никуда не годились! Огромные-преогромные! Последней их носила мать девочки, и они слетели у малютки с ног, когда та перебегала через улицу, испугавшись двух мчавшихся мимо карет. Одной туфли она так и не нашла, другую же подхватил какой-то мальчишка и убежал с ней, говоря, что из неё выйдет отличная колыбель для его детей, когда они у него будут.
И вот девочка побрела дальше босая. Ножонки её совсем покраснели и посинели от холода. В стареньком переднике у неё лежало несколько пачек серных спичек; одну пачку она держала в руке. За целый день никто не купил у неё ни спички; она не выручила ни гроша. Голодная, замёрзшая, шла она всё дальше, дальше… Жалко было и взглянуть на бедняжку! Снежные хлопья падали на её прекрасные вьющиеся белокурые волосы, но она и не думала об этой красоте. Во всех окнах светились огни, на улицах пахло жареными гусями; сегодня ведь был канун Нового года – вот о чём она думала.
Наконец она уселась в уголке, за выступом одного дома. Съёжилась и поджала под себя ножки, чтобы хоть немножко согреться. Но нет, стало ещё холоднее, а домой она вернуться не смела: она ведь не продала ни одной спички, не получила и гроша, отец прибьёт её! Да и дома у них не теплее! Только что крыша над головой, а ветер так и гуляет по всему жилью, хотя все щели и дыры тщательно заткнуты соломой и тряпками. Ручонки её совсем окоченели. Ах! Одна крошечная спичка могла бы согреть её! Если бы только она смела взять из пачки хоть одну, чиркнуть ею о стену и погреть пальчики! Наконец она решилась. Чирк! Спичка зашипела и загорелась! Пламя было такое тёплое, яркое, и когда девочка прикрыла его от ветра ладошкой, ей показалось, что перед ней горит свечка. Странная это была свечка: девочке чудилось, будто она сидит перед большой железной печкой с блестящими медными ножками и дверцами. Как славно пылал в ней огонь, как тепло стало малютке! Она вытянула было и ножки, но… огонь погас. Печка исчезла, в руках девочки осталась лишь обгорелая спичка.
Она чиркнула другой. Спичка загорелась, тень от пламени упала на стену, и стена стала вдруг прозрачной, как кисея. Девочка увидела всю комнату: накрытый белоснежной скатертью и сервированный дорогим фарфором стол, а на нём жареного гуся, начинённого черносливом и яблоками. Что за запах шёл от него! Чудеснее всего было то, что гусь вдруг спрыгнул со стола и, как был, с вилкой и ножом в спине, так и побежал вперевалку прямо к девочке. Тут спичка погасла, и перед бедняжкой опять стояла одна толстая холодная стена.
Она зажгла следующую спичку и очутилась перед великолепной ёлкой, гораздо больше и нарядней, чем та, которую девочка видела в сочельник, заглянув в окошко дома одного богатого купца. Ёлка горела тысячами огоньков, а из зелени ветвей глядели на девочку пёстрые картинки, какие она видела раньше в витринах магазинов. Малютка протянула к ёлке обе ручки, но спичка погасла. Огоньки стали подниматься всё выше и выше и превратились в ясные звёздочки. Одна из них вдруг покатилась по небу, оставляя за собой длинный огненный след.
– Вот, кто-то умирает! – сказала малютка.
Покойная бабушка, единственно любившая её на всём свете, говорила ей: «Падает звёздочка – чья-нибудь душа идёт к Богу».
Девочка чиркнула о стену новой спичкой. Яркий свет озарил пространство, и перед девочкой стояла вся окружённая сиянием, такая ясная, светящаяся и в то же время такая кроткая и ласковая, её бабушка.
– Бабушка! – вскричала малютка. – Возьми меня с собой! Я знаю, что ты уйдёшь, как только погаснет спичка, уйдёшь, как тёплая печка, чудесный жареный гусь и большая, славная ёлка!
И она поспешно чиркнула всеми оставшимися в руках спичками – так ей хотелось удержать бабушку. И спички вспыхнули так ослепительно, что стало светлее, чем днём. Никогда ещё бабушка не была такой красивой, такой величественной! Она взяла девочку на руки, и они полетели в сиянии и свете высоко-высоко, туда, где нет ни холода, ни голода, ни страха – к Богу.
В холодный утренний час за углом дома по-прежнему сидела девочка с розовыми щёчками и улыбкой на устах, но она была мертва. Она замёрзла в последний вечер старого года. Новогоднее солнце осветило маленькое тело. Девочка сидела со спичками; одна пачка почти совсем обгорела.
– Она хотела погреться, бедняжка! – говорили люди.
Но никто не знал, что она видела, в каком сиянии вознеслась она вместе с бабушкой к новогодним радостям на небо!
Пропащая
Городской судья стоял у открытого окна; на нём была крахмальная рубашка, в манишке красовалась дорогая булавка, выбрит он был безукоризненно – сам всегда брился. На этот раз он, впрочем, как-то порезался, и царапинка была заклеена клочком газетной бумаги.
– Эй ты, малый! – закричал он.
«Малый» был не кто иной, как прачкин сынишка; он проходил мимо, но тут остановился и почтительно снял фуражку с переломанным козырьком, – тем удобнее было совать её в карман. Одет мальчуган был бедно, но чисто; на все дыры были аккуратно наложены заплатки; обут он был в тяжёлые деревянные башмаки и стоял перед городским судьёй навытяжку, словно перед самим королём.
– Ты славный мальчик! – сказал городской судья. – Почтительный мальчик! Мать, верно, полощет бельё на речке, а ты тащишь ей кое-что? Вишь, торчит из кармана! Скверная привычка у твоей матери! Сколько у тебя там?
– Полкосушки, – ответил мальчик тихо, испуганно.
– Да утром ты отнёс ей столько же? – продолжал городской судья.
– Нет, это вчера! – сказал мальчуган.
– Две полкосушки – вот уже и целая! Пропащая она женщина! Просто беда с этим народом! Скажи своей матери, что стыдно ей! Да гляди, сам не сделайся пьяницей! Впрочем, что и говорить; конечно, сделаешься! Бедный ребёнок… Ну, ступай!