Галя Робак – Невыдуманные истории (страница 3)

Сейчас Алёнка, сердито хмуря брови, смотрела вперед. Из-за слёз весь вид чисто прибранного птичьего дворика плыл в глазах.

Птички в голубятне перелетали со своих насестов и так уютно ворковали, что в какой-то момент Алёнка «заклевала носом». Оглядевшись, не идет ли где охранник, она подложила под голову пакет со сменкой и устроилась на сундуке. Начинал накрапывать дождик. Над сундуком кусты и деревья сплетались так тесно, что даже сильный ливень здесь был не страшен. Алёнка лежала на сундуке и рассматривала зелёные листочки, что вились и касались друг дружки.

«Я не пойду домой, останусь тут жить, на голубятне! Приручу всех птиц и буду показывать с ними фокусы. Сюда будут съезжаться журналисты и снимать обо мне сюжеты! А Артём увидит меня по телику и влюбится. И конечно же придет, а дядь Федя его не пустит. Тогда Артем найдет ход в заборе, пролезет, а я натравлю на него птиц! Как в том черно-белом фильме, что показывал папа! Ой, нет, мой Артёмчик, я никогда так не сделаю!»

Наплакавшись о своей горькой судьбе, под шепот листьев и шелест птичьих крыльев в голубятне, Алёнка задремала. Даже ливень, грянувший из почерневшей пухлой тучи, зависшей над Петроградкой, ее не потревожил.

Девочка спала так крепко и так сладко, как может спать только невинное дитя, чьи мысли обращены к свету, а чувства ещё так безвинны, так целомудренны.

Пакет со школьными туфлями под головой служил ей мягкой подушкой, а старый, дореволюционных времен, сундук – пуховой периной. Прядь волос, выбившаяся из прически-колоска, заплетенного с утра и растрепавшегося теперь, трогательно спадала на лоб.

Ливень шумел сильнее и сильнее, всё притихло и замерло в испуге и благоговении перед дивным шумом дождя. Казалось, будто вокруг всё погружается в воду, и вот-вот поплывет. Поплывет как белый корабль голубятня, качаясь на волнах, а голубки в ней, ничего не понимая, также будут перелетать с насестов и клевать зерно; поплывет будка с дремлющим охранником, что разгадывал кроссворд и уснул на слове «Панагия»; поплывет забор с кустами шиповника, и сундук со спящей на нем Алёнкой. И будет лить дождь несколько дней и затопит всё вокруг, и будут волны колыхаться и зыбиться, а сундучок будет аккуратно покачиваться, а ребенок на нем – спать и видеть свои чистые, ещё детские, сны.

Внезапно у самого лица спящей девочки на ветку села маленькая птичка. Она встрепенулась от дождя и брызги оросили Алёнкину мордашку. Девочка мигом пробудилась. Она увидела лишь хвостик – птичка прыгнула на ветку повыше, в самые заросли. Алёнка пригляделась, думая, что ей померещилось. Она вскочила на сундук, чтоб поближе разглядеть пернатую шалунью.

Оперение у птички было кофейного цвета, перья карие, как глаза у Алёнки, шейка тоже бурая, мухо́ртовая. А вот головка…

Вместо птичьей головки с клювом у птички было… Человеческое лицо! Крошечное, белое личико, с румяными щеками и алыми губками!

Алёнка не верила своим глазам! На нее смотрело ее собственное лицо, только уменьшенное в несколько раз!

Птичка сидела на ветке, цепко держась за неё когтями и чудно́ наклоняла по сторонам свою человеческую головку. Мгновенный испуг у Алёнки сменился оцепенением, а оно – любопытством. "Птичка с человеческим лицом, с моим лицом! Это, выходит, она здесь не одна такая, и есть же ещё где-то, не на этой же голубятне они живут! "

Тут птичка посмотрела своими жёлтыми глазками прямо на девочку и засмеялась. Не чирикнула, не завела свою заливистую птичью трель, а именно засмеялась – чисто, звонко, серебристо. Алёнка резко отшатнулась, оступилась на сундуке и упала на землю без чувств.

Ничего не помнит она – ни как ее нашел сторож, ни как отвез домой дядь Федя, ни как мама укладывала ее в постель, приложив компресс к огромной шишке, что вскочила на лбу.

Под конец года писали в школе сочинение по литературе, на вольную тему, и Алёнка написала про птичку. Учительница поставила отличную отметку, а папе на собрании посоветовала «не показывать Хичкока, а начать с Гайдая». А в последний учебный день, когда Алёнка шла домой со школы, в своих мыслях, кто-то окликнул ее по имени. Она обернулась и замерла, не дыша. Это был Артём.

Даже если бы на нее налетело сто птиц, как в том самом фильме, и все с человеческими головами, она бы всё равно испугалась не так, как сейчас.

Привет, ты Алёна? – спросил, улыбаясь, он.

Я? – переспросила Алёнка. Она была, честно говоря, не очень уверена в том, что она это она. Да и в том, что он, это он – тоже. «Скорее всего, я сплю.» – решила девочка.

Я? «Н-нет», —на всякий случай сказала она. Артём рассмеялся.

А ты с юмором! Это ты про птицу написала? Нам училка рассказывала.

Алёнка не могла поверить, что они находятся рядом больше секунды. Уже, наверное, минуту! Вдвоём! Без его дружков!

Минуту! Целую вечность!

Расскажешь?

Мне домой надо! – Алёнка пошла быстрым шагом, решив, что Артём шутит над ней. Такого бы её детское сердце не выдержало. Он шутит, а ей предстояло ещё целое лето его любить.

А я тебя провожу! – настойчиво сказал парень и они пошли молча. – Ну так что, расскажешь?

А зачем рассказывать! Я показать могу! – осмелела девочка. – Старую голубятню знаешь?

Знаю! –произнес Артём и глаза его сверкнули восторгом.

А охрану не боишься? – спросила Алёнка. Тот в ответ только рукой махнул.

Но там всегда закрыто… – продолжала девочка. Парень хитро засмеялся и открыл портфель. Там лежал болторез.

Они шли по Пинскому переулку, а над ними, высоко в небе, в свой колдовской хоровод собирались майские грозовые тучи. Как и всегда перед грозой, над землёю низко летали птицы, и щебетали пронзительно и звонко, словно предупреждая человека о грядущей непогоде.

Птицы летали над землей, сидели стайками на проводах, порхали с деревьев, щебеча о своих птичьих делах, прорезали облака вниз и вверх, словно пули.

Неожиданно, наверху, среди густого, звонкого щебета едва уловимо послышался серебристый тонкий смех.

Призраки железной дороги

Это случилось в начале прошлого века, на самой окраине нынешней России, близ последнего города Империи.

Романов-на-Мурмане он носил название, а ныне Мурманском его величают.

Славный город, Капитанов-град, город-порт, с рыбой на гербе, ибо рыбы в водоёмах местных и морях меряно-немеряно.

Когда происшествие наше случилось, добраться до Мурмана было делом непростым – от Петербурга больше тысячи верст. И на поезде-то больше суток пути, а уж на конях да в телегах и того дольше. Да ещё и вьюга кружит, путь заметает! Страшно, не видно ни зги! Кони на дыбы, в степях волки воют…

А в то время другая часть Русского Севера, Архангельская Губерния, уж обзавелась своей железной дорогой и станциями. И новенькие паровозы, одышливо пыхтя и блистая лакированными боками, с дымком да веселым свистом тормозили у края платформ.

И было принято решение проложить железную дорогу к Романову-на-Мурмане, чтобы проще было рыбные да звериные богатства оттуда доставлять ко внутренней части Российской Империи.

“Цывылизация!” – охали сельские мужики и почтительно снимали шапки, когда первые паровозы стали ездить мимо темных русских селений и деревень.

Необъясним этот феномен и туманен – как в одно время и дворцы чудесные строили, и шкатулки с украшениями, невооружённому глазу недоступными, мастерили; и тогда ж неграмотные мужики с лучиной по избам сидели и в отхожее место рядом с дверью входной справлялись. Таинственно сие явление и непонятно.

Про этот случай совершенно точно сказывают, мол, летом дело было, в тот год, когда дорогу к Мурману пленные мусульмане строили.

Навезли их тогда в наш край, по баракам расселили, каторжников несчастных, да загнали рельсу прокладывать.

В поте лица трудились каторжники, голову к небу не поднимая – зная, за что наказал их Аллах, и перечить его уроку не смея. Зимы страшные на Кольском полуострове, чуть зазеваешься – замерзнешь насмерть. Но и к тому привыкли пленные да тюремные, ко всему-то зверь-человек привыкает.

И хоть зима всего страшнее на северах, всё-таки лето северное с каторжанами смертельную шутку сыграло.

Есть у мусульман священный месяц Рамадан, во время которого они пост божественный соблюдают. И нельзя в тот свято чтимый пост пищу принимать, пока солнце не сядет, ибо Аллах за грехи человеческие нас воздержанием испытывает. Потому, под солнцем, то бишь, на глазах у него, у Аллаха, есть запрещено.

Иные мусульмане какие-то дни без воды проводят, чтоб очистить тело, разум и душу.

И не только в этой вере сии каноны. У нас, у христиан, помимо православных постов, батюшка епитимью наложить может – наказание постом и молитвами. В индуистской вере экадаши есть, такой пост своеобразный, на одиннадцатый день после полнолуния и новолуния. Говорят, что если пост строгий в этот день соблюсти, ни водой, ни хлебом себя не дразнить, то все грехи твои Господь обратно заберет, и душа очистится, и разум просветлеет.

Но это только говорят, а как оно на самом деле у индуистов, детей Вишну, одному Господу Богу известно…

Так вот эти пленные мусульмане, почитая Рамадан удобным случаем возвыситься духовно и обрести милость Аллаха, ни при каких условиях и ни под каким предлогом пищу себе до ночи не позволяли.

А какая ж на севере у нас ночь-то, в мурманских широтах? Там ночью поболе чем днём солнце светит!