Галия Трушечкина – Ты нас не видишь. Сборник (страница 3)

Я испуганно подпрыгнул и, превратившись в смутную тень, метнулся за плинтус. Хозяйка вздрогнула, засмеялась и вернулась в спальню, оставив меня в замешательстве. Почему она не испугалась домового? Почему?

С того дня я стал прятаться еще тщательнее. Но старушка все равно повадилась разговаривать со мной, называла Мохнатиком. Она успела хорошо меня разглядеть в ту ночь: невысокого, в полтора метра, человечка, покрытого густой черной шерстью. И неудивительно, что она относилась ко мне как к внуку – ведь мое лицо было совсем юным. Его бледная кожа сильно выделялась на фоне черной шерсти.

Наверное, таким же бледным я был, когда умер – совсем неподалеку отсюда, задушенный неизвестным человеком по дороге из школы. Я не помню, кто меня убил – иначе нашел бы его. Но, увы, кроме запаха перегара и жестких рук, я не запомнил ничего.

Мне было тогда пятнадцать.

Я скитался по полям несколько лет. Ловил полевок и питался ими, иногда находил птичьи гнезда. Люди меня не видели, а если видели, то пугались. Я не знаю, как я тогда выглядел. Помню лишь толстые колючие стебли там, где должно было быть тело, ноги, руки. И глаза, вспыхнувшие алым у темного силуэта, что я увидел в глади озера неподалеку. Больше я не приближался к воде: боялся снова увидеть свое отражение.

Но однажды, задремав в траве у обочины, я проснулся от шума мотора и увидел, как у заброшенного дома остановилась по тогдашним меркам хорошая машина. Из нее вышла высокая красивая женщина, за ней выпрыгнули две овчарки, чуявшие мое присутствие и поэтому взволнованно порыкивающие.

Женщина осмотрела полуразвалившееся здание и довольно кивнула.

Месяц спустя дом снесли и построили заново. Новый дом, как и хозяйка, был с характером. Сначала, когда я попытался в него забраться, он скрипел каждой половицей, будил овчарок, противно пах клеем и свежей штукатуркой. Мне не нравились эти запахи – после ароматов моих полей и трав.

Но меня тянуло сюда, как только может тянуть того, кто был лишен дома вот уже два года. И здание признало меня: овчарки перестали рычать, приняв в стаю, хозяйка больше не мучилась кошмарами, когда я был рядом. Однажды я несмело подошел к зеркалу и с удивлением обнаружил, что покрылся мехом. К нему не приставала пыль, он сливался с темнотой. Я стал домовым, неслышимым и незаметным – до той ночи, когда старушка встретилась со мной взглядом в прихожей.

Но даже после этого я продолжил делать то, что считал своей обязанностью, заселившись сюда без приглашения. Я шептал заклинания над увядающими растениями в доме и в саду. Наделял воду из-под крана целебными свойствами. Убеждал холодильник и кладовку продлить срок годности во-от этого творожка, ну пожалуйста, хозяйке завтра нужно им позавтракать!

И это я держал старушку за сухую руку в последние мгновения ее жизни. Ее сын и внук были далеко – да и редко они сюда приезжали. Первый был занят бизнесом, присылал матери лишь деньги. А внук жил своей жизнью – по слухам, он недавно сыграл свадьбу.

Хозяйка плакала, когда узнала, что ее не пригласили. А потом достала из бара бутылку дорогого рома и сказала: «Конечно, Мохнатик! Зачем им какая-то старая дура?! А мы с тобой отпразднуем все равно. Ты же выпьешь со мной?»

И ночью я действительно тихонько вылакал пахнущий жженым сахаром ром из своего блюдца. Хозяйка всегда мне что-нибудь оставляла: то молоко, то сок. Теперь вот – ром.

А через неделю она умерла, одна, в своей кровати. Ей было восемьдесят пять, ее пятая овчарка ушла из жизни за год до хозяйки.

Умирая, старушка смотрела на меня и улыбалась.

– Какой красивый мальчик… – тихо сказала она надтреснутым, как скорлупа ореха, голосом. – Жаль, что мертвый. Мохнатик… – Хозяйка часто задышала, собирая остатки сил, чтобы сказать нечто важное. – Свой дом… я завещаю… тебе.

И она закрыла глаза. Если бы не поток теплого воздуха, метнувшийся мимо меня куда-то в окно, я бы и не заметил, что в этот миг ее жизнь закончилась. Старушка как будто заснула.

Я коснулся губами ее пальцев. Они были сморщенными и холодными, кожа – как ветхая тряпочка, но ногти выкрашены в ярко-алый цвет.

Такой я ее и запомнил.

…А уже через несколько месяцев дом стал собственностью внука старой хозяйки. И он заселился сюда вместе с женой.

Из машины вышел высокий, крепко сбитый мужчина с короткой стрижкой. Его угловатое лицо чем-то напоминало мою старушку в молодости – но в нем не было того благородства и жажды жизни.

Нужно ли говорить, что новый хозяин мне сразу не понравился? На его счастье, я откуда-то знал, что домовые не могут причинить вред владельцу дома.

Иначе сразу бы уронил на него кирпич.

Он обошел машину и открыл дверь жене. И когда она опустила ноги в белых туфлях на мою землю…

Я почувствовал, что чьи-то руки снова смыкаются у меня на шее. И этот захват не разорвать, каким бы материальным и живым ты ни был.

Девушка была прекрасна.

И да, я влюбился.

Влюбился в человека.

                                                         * * *

Аня, ее звали Аня.

На нее было белое платье, белые туфли, жемчужные бусы. Все это придавало ей какой-то очень взрослый и серьезный вид – совсем как у старой хозяйки. Но та выглядела властно, ее красота была резкой и холодной. Только в старости она стала отогреваться – и лед, окружавший ее, растаял вместе с внешней оболочкой. То, что осталось, – ветхое, слабое, теплое – было моей настоящей старой хозяйкой.

Став собой, старушка смогла меня видеть. Смогла полюбить.

Никогда не забуду ее.

И Аня… Она не была похожа на старую хозяйку. Совсем.

Дорогая одежда и украшения смотрелись на ней странно – ей больше пошел бы туман и одеяние из весенней травы. Ее кожа словно светилась изнутри.

У нее были прекрасные глаза: зеленые, искристые, как шампанское, которое старая хозяйка иногда рассеянно оставляла открытым на столе. Я его попробовал однажды: оно забавно шипело и по цвету было как рассвет над полями, где я когда-то жил.

Вкус шампанского, шелест утренних трав, прохлада росы… Глядя на жену нового хозяина, я словно наяву ощутил все это.

Нет! Я дернулся, забиваясь дальше под крыльцо, спотыкаясь об обглоданные говяжьи кости, – под этим крыльцом хозяйские овчарки прятали ценные по их собачьим меркам вещи. Отдышался, втягивая запах мокрых досок и овчарочьей шерсти.

Выглянул снова, надеясь, что мне померещилось. Что я все же смогу относиться к ней как к хозяйке, а не… так.

Домовой не может любить человека.

Только как хозяина. Как ту старушку. Домовой не может желать смерти владельцу дома – а ведь он на нее холодно и горделиво, как на ценную вещь! Свою вещь!

Нет…

На глазах выступили слезы. Я свернулся калачиком под крыльцом, беспомощно уткнувшись в сгиб локтя, где самая нежная шерсть. Одно ухо я повернул в сторону новых хозяев, невольно вслушиваясь в их разговор.

– Тебе нравится дом? – голос Аниного мужа был грубым, хоть он и старался говорить помягче. Неужели он тоже ее любит?

– Да, очень нравится, – о боже, ее голос звучал, как капли дождя по листьям подорожника. Того, что кладут на ссадины. Ох… – Но мне так жалко твою бабушку. Ты ее даже на свадьбу не пригласил…

– Уверен, она даже не расстроилась.

«Лжец!» – чуть не крикнул я, вспомнив, как старушка плакала. Во рту появился вкус рома с ноткой злой горечи. Как он мог так говорить…

– Не говори так, – Аня согласилась с моими мыслями, ее голос стал жестче: капли дождя бились о крапиву, сгибали упругие стебли. – Это плохо. В любом случае, дом хороший. Зайдем внутрь?

Зазвенели ключи. Хозяин боролся с дверью. Подул холодный ветер, и Аня зябко поежилась. Я метнулся из будки в оконную щель, повернул ручку – не упрямься, дом, это твои новые хозяева. И не беспокойся, что домовой плачет. Они в этом не виноваты.

Только я.

Зашли. Она улыбнулась, осматривая прихожую. Надо было мне убраться, тут пыльно. И на зеркало стыдно смотреть. Аня вынула шпильки из волос, медовые локоны с облегчением рассыпались по плечам. Скинула белые туфли, изящными взмахами ног отправляя их в разные углы.

– Зачем? – спросил ее муж. – Хочешь простыть? Хорошее будет новоселье, с аспирином и чаем.

– Пол теплый, – беспечно улыбнулась она. – Разуйся тоже!

– Нет, спасибо, – ответил он. И правильно. Я бы не стал греть ему пол так, как ей: спрятавшись под половицами, убеждая их потеплеть и втянуть занозы, чтобы не поранить нежную кожу.

Что же со мной такое…

Они обошли дом, Аня обрадовалась камину. Я его тоже любил, особенно зимой, когда дрова сухо потрескивают и шепчут огненные сказки.

«Ты будешь разжигать камин? Только не всматривайся в тень в дальнем углу, там буду я. Тебе нравятся цветы? Мне кажется, они ожили, стоило тебе к ним прикоснуться. Значит, не зря все это время я заботился о них? Их тут никто не поливал, только я носил воду из самого пруда. Я еще не знал, для кого стараюсь. Теперь знаю».

Пока хозяйка осматривала дом и ласково касалась листьев, ее муж достал телефон и стал обсуждать какие-то свои дела. Я насторожился, прошмыгнул в ближайший цветочный горшок и затаился. Ну и кем же ты работаешь?

Из короткого разговора я мало что понял. Ясно было, что хозяин – начальник и что сейчас у него какие-то проблемы. Положив трубку, он невесело улыбнулся Ане:

– Все в порядке? Ты хочешь тут жить?

– Да, – сказала она, опускаясь на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж. Сцепила тонкие руки с ненавистным мне обручальным кольцом на пальце, посмотрела на мужа немного грустно.