Галия Мавлютова – Начальник райотдела (страница 48)
— На Ладожский. — Он громко рассмеялся, не скрывая иронии.
Юмашева подозрительно посмотрела на него и густо покраснела. «Знает он, что ли, о моем романе с Андреем, да не может быть», — она пригладила короткие волосы, но от волнения растрепала прическу, и превратилась в юного Гавроша.
— Майор, вы куда? — обратилась она к контрразведчику, отмахнувшись от подозрительных мыслей и Резника.
— В Пулково, разумеется. Не поедет же Карпов поездом.
Майор встал, поправил пояс плаща. «А плащик-то от Кардена, — Гюзель внимательно рассмотрела одежду майора, — и шарфик оттуда же, отлично упакован майор, отлично, абсолютно не похож на серого чиновника, шикарный мужчина».
— Петр Яковлевич, а вы? С нами? Или на Московский? — Юмашева перевела взгляд на Ждановича. Он пожал плечами и неуверенно посмотрел на контрразведчика.
«Ему хочется поехать вместе с нами, но он поедет с майором. Можно погадать, куда он направится? Как на ромашке. Если с нами, тогда я наберу номер Андрея, если с майором, тогда звонить не буду до конца операции».
— Я в Пулково, — Жданович вздохнул, показывая, что победил здравый смысл, все-таки он следователь. — Карпов в опасной ситуации может выбрать только воздушный путь.
— Зря, Петр Яковлевич, зря — цитирую бывшего мента Лесина. Преступник не робот, не автомат, не компьютер. Ему легче затеряться в толпе железнодорожных пассажиров. При проверке документов он легко может откупиться, а в аэропорту ему не удастся спрыгнуть с хвоста. Как знаете, Петр Яковлевич, как знаете. Я вас не уговариваю.
Она наслаждалась великолепным зрелищем, Жданович, осознавший, что теряет прекрасную возможность проявить сыскные способности, уже не мог пойти на попятную, ему неловко было перед майором. Он потоптался у стола, теребя папки с делами, затем нехотя поплелся следом за ним. Контрразведчик, окинув прощальным взглядом кабинет, на мгновение задержался на портрете президента, будто мысленно разговаривал с ним. С многозначительным видом майор поправил пояс плаща, и стремительно вышел из кабинета, так ни с кем и не попрощавшись. Когда за мужчинами закрылась дверь, Юмашева спросила Резника, ехидно улыбаясь:
— Слава, может, поедешь вместе с мужчинами?
— Мать, не могу бросить тебя, ты ведь без меня пропадешь.
— Эт-точно, пропаду, как пить дать — пропаду. Поехали? — она вопросительно взглянула на Резника, затем на портрет президента. «Чем я хуже майора-контррразведчика, тоже буду разговаривать с портретом перед выходом на задержание опасного преступника. Ритуал у нас такой».
— Все взяла, ничего не забыла? — Резник посмотрел на Юмашеву, вдруг забыла что.
— Пистолет, наручники на месте, а бронежилет не люблю, тяжелый, грудь давит, бегать мешает, дышать. Жить мешает. Что для работы нужно? Воля к победе! Идем, мой молодой друг, — она обхватила Резника за плечи, и они так и вышли, минуя дежурную часть.
— Слава, наружка пока не нашла жену Карпова. И Коваленко не нашла. Они вместе, мое сердце-вещун подсказывает мне, что на вокзале нас ждет группа. Мне кажется, это мое последнее задержание? Группа — это не один Карпов, это уже серьезно.
— Сплюнь, — посоветовал Резник. — И никогда не каркай перед работой. Перед серьезной работой. Поехали!
— По коням!
Она закрыла глаза, вспоминая Московский вокзал, романтическую встречу с Андреем, его неповторимый запах, взгляд серых глаз исподлобья, нежные прикосновения ласковых рук, и еще что-то неосязаемое, неощутимое, без цвета и запаха, но что навеки объединяет двух незнакомых прежде людей. Даже если они проживут свои жизни вдалеке друг от друга.
— Почему ты решила ехать на Ладожский? — спросил Резник, и она открыла глаза.
— На Ладожском легче всего затеряться среди толпы. Карпов может быть только там, ошибка исключена, нас подстрахуют в Пулково и на других вокзалах. На всех отправных точках поставлены посты, всем работникам розданы приметы, установочные данные, предупреждены кассиры, диспетчеры, охранники. Так что, если интуиция подведет меня, другие выведут на правильный след. К тому же я ни разу не была на Ладожском вокзале. Слава, не мешай мне думать.
— О чем ты думаешь? О чем думает женщина вообще?
— О любви, о вечной и прекрасной любви, лишенной земной грязи и быта. Уверяю, что каждая женщина день и ночь думает только о любви. — Гюзель тихо засмеялась.
— А как же тряпки, шмотки, имущество, деньги, и прочая ботва? — Резник даже повернулся в ее сторону, словно не верил ей.
— А они и думают о любви через призму всего того, что ты перечислил. Имущество, тряпки, шмотки — это все придаточные звенья для любви, всеобъемлющей и всепоглощающей. И не забывай, для женщины любовь — не всегда любовь исключительно возвышенная, они день и ночь молятся о любви ко всему земному.
— И при этом они требуют любовь неземную? Через призму земных привязанностей? — иронически скривился Резник.
— Ты, Славочка, не ехидничай, пожалуйста. Смотри в корень. Мужчина встретил женщину в красивом платье и полюбил небесный образ? А платье — это часть земных забот, а любовь-то получается неземная. И образ — небесный. И вообще, Резник, не путай меня, я не специалист по любовным делам, — она крепко зажмурила глаза. Ей не хотелось ссориться с Резником перед сложным заданием.
— Сомневаюсь, что ты — не специалист по любовным делам, — проворчал Резник, искоса поглядывая на нее, но Юмашева так не открыла глаза, она продолжала пребывать на том ночном вокзале, где встретилась с Андреем. А сейчас ей хотелось взглянуть на вокзал, на который она так и не приехала в тот вечер.
«Я никогда бы не узнала, что могу любить, если бы в тот вечер поехала на Ладожский…»
— А на Ладожском стоят посты? — грубовато спросил Резник, прервав ее сладостные воспоминания.
— Слава, на Ладожском вокзале стоит самый суровый пост. Все схвачено, преступник не уйдет, даже если мы с тобой попадем в пробку. Не дай бог! — воскликнула она и бросилась к окну, вдруг и впрямь пробка угрожает им, но по дороге шли редкие машины, вспыхивая огнями, вырывающимися из темноты. — Скорее бы уж весна, зима надоела, этот длинный месяц февраль измотал все нервы.
— А мне все равно, что зима, что весна, — Резник ухмыльнулся, — не обращаю внимания на перемену сезонов.
— Какой-то ты бездушный, Слава! Даже общение со мной на тебя не действует. Ты не меняешься.
И в этот момент она увидела вокзал, он глыбился на окраине, неуклюжий и громоздкий, еще новый, полностью не сжившийся с городом, будто его поставили здесь на время, пока все утрясется. Люди маленькими кучками сновали у входа в вокзал, входили и выходили, со стороны они выглядели какими-то неуклюжими. Вечером все пассажиры и провожающие похожи друг на друга, будто это были вовсе не люди, а манекены, бездушные роботы, забредшие на вокзал для каких-то непонятных целей.
«Как мы узнаем в этих манекенах Карпова, здесь же парад смазанных человеческих личностей, лишенных на определенное время родного очага и привычного образа жизни? Дорога объединяет людей, но делает их одинаково беззащитными перед опасностью и неизведанностью», — думала Юмашева, выглядывая из окошечка, пока Резник искал удобное место для парковки. Но, выйдя из машины и поправив кобуру под локтем, она вдруг ощутила прилив свежих сил. Гюзель забыла о любви, о ласковых прикосновениях любимого мужчины, о его грустных глазах и стихах. В здание вокзала вошла другая женщина: собранная, волевая, лишенная женских эмоций, принадлежащая на короткое время какой-то другой жизни, словно какая-то высшая сила изменила ее образ, превратив в опытного разведчика.
Они бродили по вокзалу, никого не разглядывая, не привлекая к себе постороннего внимания, вели себя так, словно ожидали припоздавший поезд, застрявший ненароком на путях к вокзалу. Сухая пицца царапала язык, до крови раздирая небо и десны, Юмашева запила невкусную и непитательную дорожную пищу холодной кока-колой, размышляя, получит ли она язву желудка от одного куска российской пиццы, изготовленной недобрыми руками, или бог поможет, и все болезни обойдут ее стороной. Резник аппетитно жевал пиццу, хрустко перемалывая сухие куски, словно он вкушал нечто изысканное и экзотическое, взращенное в пустыне или специально высушенное для такого деликатного случая.
«Резник жует эту подошву с удовольствием, словно он не ел четыре дня, и ему все нипочем», — позавидовала Юмашева, косясь на смачно жующего напарника.
— Резник, мне нужен горячий чай. Сбегай, возьми в буфете, — она все-таки не выдержала хруста его крепких зубов. «Еще не хватало, чтобы мы начали раздражать друг друга на задании, пусть лучше в буфет сгоняет, заодно проветрится», — подумала она, глядя на его удаляющуюся спину.
Заняв удобную позицию, удобно устроившись в углу зала ожидания, отсюда можно было видеть всех входящих и выходящих из ярко освещенного зала, Юмашева подавилась последним куском, но, посидев с набитым ртом, все-таки проглотила невкусный ужин, подумав, что бог наказал ее за дурные мысли по отношению к Резнику. «Он для меня и в буфет бегает, и мой строптивый характер терпит, а я раздражаюсь на него, нельзя так распускать нервы. Категорически нельзя. Еще неизвестно, сколько нам придется потеть на этом вокзале, надо съесть все, что предлагает жизнь и судьба, чтобы надолго забыть о желудке, и не отвлекаться на физиологические потребности организма».