Галия Мавлютова – Начальник райотдела (страница 20)

— Пожалела его, — она тяжело вздохнула, — зато теперь меня никто не пожалеет. Только ты, Резник, меня жалеешь. Один ты у меня и остался на всем белом свете.

— Мать, мне тебя не жалко, совсем не жалко. Ты попала в капкан по собственной глупости. И если ты не выберешься из него, тебе конец.

— Слава! — она протянула к нему руки, будто хотела закрыться от жестоких, но справедливых слов.

— Ты до сих пор ничего не сделала по уголовному делу. Если не прекратишь играть с преступниками в жмурки, то ничего не добьешься и никого не найдешь. Понятно тебе?

— Слава, это слишком жестоко, — простонала она, — ведь я — женщина! Кроме работы у меня есть и другая жизнь.

— Слишком поздно вспомнила, что ты — женщина! Об этом надо было думать двадцать лет назад. Сейчас не время задумываться о проблемах пола. Короче, ты работаешь или ваньку валяешь?

— Работаю! Мы работаем! Вместе! — закричала она, крепко сжав руками край стола.

— Учти, больше никаких послаблений. Ставка больше чем жизнь. Сейчас все живут по принципу — ни шагу назад. Один раз оступишься и все, тебе даже руки не подадут, вываляют в грязи, приклеят ярлык. И ты долго будешь отмываться.

— Но почему? Почему? — простонала Юмашева, склонив голову.

Ей хотелось вдохнуть воздуха. Она задыхалась, но воздуха почему-то не хватало, несмотря на то, что окно в кабинете было распахнуто настежь.

— А почему «почему», черт бы тебя побрал? Ты же всегда здраво размышляла. Ты славилась своей железной логикой. В кого ты превратилась? Что с тобой творится? Куда подевалась «железная несгибаемая леди»? Ты еще заплачь-заплачь от отчаяния. — Резник вышел из-за стола и подошел к Юмашевой. — Еще немного, и ты превратишься в слезливую дамочку, жалеющую всех нищих и побирушек, униженных и обездоленных. Тогда… — он махнул рукой и зашагал по кабинету широкими шагами.

— Что «тогда»? Что? — она сжала губы и кулаки, боясь услышать правду.

— Тогда я первый скажу, что тебе не место в полиции. Можешь идти работать в Красный Крест. Или еще куда-нибудь, к экологам, что ли.

— Резник! — она окликнула его, лишь бы он прекратил нервную ходьбу по кабинету. — Резник, прекрати меня мучить. Ты отлично знаешь, что ты не прав. В полиции не место слезливым дамочкам, согласна с тобой. Но я — не слезливая дамочка. Это, во-первых. Во-вторых, в жизни случаются разные обстоятельства. И давай, наконец, подумаем о деле, если ты еще не передумал со мной дружить.

— Нет, не передумал, — рассмеялся Резник и снова уселся за стол. Он положил ногу на ногу, и внимательно посмотрел на Юмашеву, — говори, что придумала, — потребовал он.

— Ничего не придумала, ничего, — она пересела со стола на стул, вытянув вперед руки, присмотрелась, не трясутся ли руки. Нет, руки у нее, как корабельные мачты, прямые и упругие, пальцы не дрожат, все нервные реакции в полном порядке. — Силкин, наверное, видел киллера. Но мы точно не знаем. Силкин, к сожалению, находится в другом измерении. Может быть, в том измерении ему лучше, чем в этом мире. Бог его знает… Идей у меня никаких нет, кроме одной — работать, работать и работать. И еще мне придется потратить много сил, чтобы отбиться от интриг Коваленко, и издержек служебного расследования по факту смерти Силкина. Плюс ко всему меня будут третировать звонками из министерства. Еще прибавь ко всем этим нервам совещания, заседания, инструктажи, смотры. Короче, времени остается — ноль, полный ноль. Февраль месяц придется вычеркнуть из моей прекрасной жизни. Вот так вот, мой дорогой Славочка!

— У меня тоже своя работа Нужны показатели, по утрам сходки, суточные дежурства по управлению, — пробормотал Резник, покачивая ногой. Он побарабанил пальцами по пустой поверхности стола, выстукивая какой-то военный марш. Немного помолчав, сказал, ухмыляясь. — Несмотря ни на что, мы не должны допустить, чтобы Коваленко нас одолел. Так?

— Лучше уж отправиться в другое измерение, чтобы допросить Силкина, — кивнула Юмашева, соглашаясь с ним, — что будем делать?

— Есть очевидец. Я случайно на него наткнулся. Заметь, случайно, — он потряс перед ее носом указательным пальцем.

— Где наткнулся? Случайно на очевидцев преступления не натыкаются, — пошутила Юмашева. Она посмотрела на часы, пора ехать в управление, там ее ждет очередное взыскание от тучного мужчины в генеральской шинели.

— В пятнадцатой квартире, помнишь блондинку-понятую? — Резник весело ухмыльнулся.

— О-о, хорошо помню, такая бойкая женщина с пышным бюстом. Это не очевидец, это же клад, настоящий клад, — она хлопнула Резника по плечу, не скрывая радости, — и ты наткнулся на нее неслучайно, а в результате целенаправленно организованных оперативно-розыскных мероприятий в процессе работы по уголовному делу. Живой очевидец — это настоящий клад. Резник — ты гений!

— Клад. Гений. — Резник многозначительно сцепил пальцы в замок. — Согласен, что я гений. Согласен, что блондинка — настоящий клад. С нее и начнем копать. Вместе?

«Он даже ростом стал повыше и лицом посолиднел», — удивилась Юмашева перевоплощениям своего друга, но вслух лишь сухо произнесла.

— Вместе, Славочка, вместе. А сейчас мне в управление надо съездить. Ого, уже время.

Юмашева охнула, схватила куртку, взялась уже за ручку двери, но вдруг остановилась, будто вспомнила о чем-то важном, неотложном.

— Резник, не поеду в управление. Ведь чуть не забыла, меня Карпова ждет, она пришла к десяти, а тут такая катавасия. Пока с ней не поговорю, никуда не поеду. Ты давай зови эту твою свидетельницу. Управление никуда не денется. На своем законном месте останется, а свидетели имеют тенденцию переходить в другое измерение без всякого спросу. Ну, Резник, за дело. По коням!

Карпова вошла в кабинет бочком, словно опасалась, либо потолок обрушится на ее голову, либо кто-нибудь отругает. Она долго вытирала ноги о несуществующий коврик, затем медленно приблизилась к столу. Юмашева скривила губы, раздумывая, сколько минут стоит уделить Анне Семеновне. Время катастрофически улетучивалось, не оставляя крохотной надежды хоть однажды в этой жизни увидеться с Андреем.

— Анна Семеновна, расскажите, как вы живете? Как отношения с невесткой? С внуком? Извините, что заставила ждать, видите, у нас столько волнений в отделе, — сказала она, скрывая истинное настроение за ложной приветливостью.

— Да уж, такая кутерьма была, все вас искали, кричали, ругались. — Анна Семеновна доверительно понизила голос.

— Уже нашли, не обращайте внимания, Анна Семеновна. Слушаю вас.

— Гюзель Аркадьевна, ваш сотрудник — Виктор Дмитриевич — не стал меня слушать. Пиши, говорит, заявление, отказывайся от своих слов. Вот я и пришла к вам. — Карпова выпрямилась и вдруг визгливо заголосила: — Да я тридцать лет в заводе отпахала, инвалид второй группы, коренная ленинградка, блокадница, а он говорит, отказывайся.

— Анна Семеновна, тихо-тихо, не волнуйтесь, давайте по порядку. Что вы хотите от нас?

Юмашева достала чистый лист бумаги и протянула Карповой, с раздражением размышляя: «Придется разобраться в этом деле, иначе голосистая старушка тоже уйдет в другое измерение. Хотя по возрасту она далеко еще не старушка. Как же она умудрилась в блокадницы записаться? А-а, наверное, ребенком была во время войны».

— Хочу, чтобы вы нашли моего Женьку. Он живой, здесь он, в городе, у меня был день рожденья, я все ждала, когда он меня поздравит. — Анна Семеновна понизила голос почти до шепота.

— Поздравил? — скучным голосом спросила Юмашева.

— Нет, не поздравил, — Анна Семеновна не уловила иронии в тоне Юмашевой, — зря у телефона просидела весь день.

— Анна Семеновна, хотите, я с вашей невесткой поговорю? Как ее звать, кажется, Наташа, — Гюзель Аркадьевна сделала пометку в блокноте.

— Поговорите, отчего не поговорить-то. Только толку от этого разговора никакого не будет. Она, эта Наташка, скрытная, стерва, — Карпова шумно засопела, не скрывая ярости.

— А что еще можно сделать? Как вы считаете?

— Вы этого мужика, Наташкиного ухажера, потрясите, вылитый бандит.

— Хорошо, Анна Семеновна, обещаю вам, что обязательно вызовем и невестку вашу и ее знакомого. Вы удовлетворены?

— Гюзель Аркадьевна, скажите ей, чтобы внука ко мне отпускала. — Анна Семеновна заплакала, крупные слезы обильно стекали по морщинистым щекам.

— Анна Семеновна, будете плакать, ничего не стану делать, прекратите сейчас же. Не могу видеть, когда женщины плачут.

«Жаль, Резник не видит очередной душещипательной сцены. Юмашева утирает слезы обиженной заявительнице. Слава моментально размазал бы меня по стенам кабинета за излишнюю сентиментальность». — Гюзель Аркадьевна достала из стола бумажные салфетки и протянула Карповой.

— Извините, Гюзель Аркадьевна, больше не буду. Я пойду?

— Идите, Анна Семеновна, я сама вам позвоню, дня через два-три. Не плачьте и не расстраивайтесь. Мы тщательно разберемся в вашем деле.

«В каком деле я собралась разбираться, один черт знает», — подумала Юмашева, провожая взглядом Анну Семеновну, глядя, как она возится с дверной ручкой, ускользающей из неловких старческих рук. Дверь распахнулась гораздо раньше, чем Карпова сладила с хитрым приспособлением. Анна Семеновна с трудом удержала равновесие, и Юмашевой пришлось птицей вылететь из-за стола, чтобы удержать ее от падения. Схватив Карпову за пояс болоневого пальто, она усадила ее на стул и повернулась к сержанту, рывком открывшему злосчастную дверь.