Галина Замай – Нарисуй мне ветер (страница 3)

Конечно, у меня остался ее номер, но я все еще помнил ее грустный взгляд, строгий голос и просьбу не усугублять и поэтому первое время пытался просто забыть ее.

И да, конечно же, Люся. Ведь у меня есть Люся! Не была, как я думал после знакомства с Сашей, а есть, и у нас вскоре появятся дети. Теперь я не имел никакого права оставлять ее.

***

Я закрыл ноутбук – в комнате стало темно. Не привыкшие к темноте глаза не замечали даже знакомых очертаний.

Захотелось курить, но я не делал этого с тех пор, как окончил школу и начинать снова было бы глупо.

Я включил свет, взял телефон и хотел швырнуть его в стену, но передумал и аккуратно положил на стол, а вместо этого швырнул со всего размаха ручку. Она хрустнула – я встал, поднял ее и кинул в мусорку.

Мысль о фатальной непоправимости случившегося не оставляла меня последние дни. И чем сильнее становилась эта мысль, тем ярче казались воспоминания о Саше.

***

В ноябре она написала мне короткое сообщение: «Привет, как дела»?

Не могу сказать, разозлился я больше или обрадовался, потому что я все еще пытался забыть ее. Я ответил «Привет. Все хорошо. А у тебя»? Она стала рассказывать, как устроилась, про новые предметы, а потом попросила помочь разобраться с философией. Это была близкая мне тема и я, конечно же, согласился.

Мы созвонились и сначала, весьма сухо, обсудили предмет нашего разговора. Она задала мне свои вопросы, я ответил, что знаю, потом добавил от себя, что думаю, а потом она начала спорить и смеяться.

В комнату вошла Люся и обняла меня за плечи.

– Кто там?

– Саша. Соседка по даче. – Кивнул я.

Она пожала плечами, взяла что-то из шкафа и вышла.

После этого разговора я нехотя рассказал жене про знакомство с Сашей и ее поступление в Москву.

Люся фыркнула и пожала плечами.

– А, это та толстушка с короткими ножками? Я ее знаю.

Теперь пришло время удивляться мне.

– Она не толстушка. И ноги у нее как ноги.

Люся засмеялась.

Она считала себя вне конкуренции.

И тут я понял: Этого ощущения собственной исключительности, а еще непоколебимого спокойствия в ней слишком много. Раньше я об этом не думал, а теперь это представлялось мне странным.

Когда я увидел Сашу в первый раз, она показалась мне хорошенькой, но не красивой. Скорее по-детски милой: маленькие губы, большие серые глаза, русые волосы с белыми, высветленными прядями. Шарм ей придавал здоровый румянец и яркий зеленый сарафан, красиво обнажавший округлые загорелые плечи.

Но это лишь внешность, было еще что-то внутри, что освещало ее. Я сравнивал Сашу с пламенем свечи, которое то разгорается, то угасает, а потом вспыхивает еще ярче, да так что от него идет жар.

Ухоженная, пахнущая дорогим парфюмом Люся, напоминала модель, сошедшую с рекламной картинки. В ней все казалось идеальным, вот только не хватало чего-то главного, связующего. Так, будто бог, сотворивший эту живую куклу из материи-глины, забыл вдохнуть в нее смысл.

Люся откинула назад длинные черные волосы, села напротив меня и улыбнулась.

Я вспомнил Сашин смех и как она ныряла с лодки в озеро, распугав всю рыбу и внутри стало тоскливо.

Я поблагодарил Люсю за ужин, убрал со стола тарелку, ушел в комнату и лег на кровать.

На следующий день Саша сообщила мне, что получила пятерку, мы вместе порадовались и потом еще немного поболтали об осенней Москве, о наших заметенных снегом дачах и о замерзшем озере, на котором должно быть весело кататься на коньках – в этом году в Сибири снег выпал почти на месяц раньше.

Она пожелала мне спокойной ночи, а я ей хорошего вечера.

Потом в спальню вошла как всегда довольная, пахнущая кремами Люся, поцеловала меня и вскоре уснула, а мне еще долго не спалось.

***

На следующий день я написал Саше сам. Поинтересовался как настроение, рассказал про свою новую тему исследования, поделился идеями, и она снова выдала мне свой упрямый «немного не такой» взгляд на мысль.

С каждым днем я понимал, что наши с ней отношения все меньше походят на дружбу, а все больше на любовь, хотя, при этом, самой любви в них никогда не было. Но может я был слишком глуп тогда и не знал, что это такое? Мне все больше хотелось, чтобы она жила не в Москве, а рядом, но рядом жила Люся. И она ждала двойню.

Саша об этом знала, и тон нашего общения дальше дружеского никогда не уходил, но тем сильнее я ощущал боль. Я находился в клетке нерешительности, которую выстроил для себя сам. Я вел двойную жизнь: мое тело находилось здесь, в моем родном городе, рядом с Люсей, в привычном для меня мире, а мои мысли витали там, в Москве, рядом с Сашей.

Я снова и снова обманывал себя в том, что я ни в чем не виноват, но только больше убеждался, что сам стал причиной своих бед.

Но даже реши я все еще тогда, на даче, когда Саша сняла с крючка свою кофту и вышла за дверь или когда она, вжавшись в угол плакала у окна, за которым лил нескончаемый дождь, могло ли быть по-другому? Едва ли.

Я все больше увязал в паутине самообмана. Я не мог пожертвовать счастьем моих детей и моей семейной жизнью, о которой всегда мечтал, но и пожертвовать своей дружбой с Сашей я тоже не мог. Среди унылой будничной осени она была для меня как вода. Она верила и в меня, и в то, что я говорю, но что важнее, я знал, что тоже нужен ей! Она принимала меня настоящим, именно таким, каковым я и являлся – порой немного резким, непроницательным или ранимым. Она не хотела видеть во мне супермена, а всегда смотрела внутрь, в самую глубину. И от этого взгляда, от этого странного чувства значимости, вздымалась во мне неведомая сила и вместе с тем робость, нежность и любовь.

Люся никогда не интересовалась ни моими взглядами на жизнь, ни моими мыслями, ни, тем более, работой. Так, будто она считала меня не живым человеком, а функцией. Я приносил в дом деньги, водил ее на выставки, встречи с друзьями или коллегами, ел ее еду и покупал для нее цветы. Я делал все, что и положено настоящему мужчине, но не чувствовал к ней и толики того же, что и к Саше. Но несмотря на это, именно Люся оставалась самым близким для меня человеком.

Я понимал, что окончательно запутался и в себе, и в происходящем.

Долгое время я боролся с собой, пытаясь построить семейное счастье с той с которой живу, а не с той которую люблю, и это оказалось моей самой главной ошибкой. Я продолжал тесно общаться с этими двумя женщинами, постигая через них то разное, что нужно постигать с одной.

***

В мае у нас с Людей родились две девочки, а в июле приехала Саша.

Мы созвонились с ней, но встречаться не решились – у обоих нашлись неожиданно более важные дела, и я втайне вздохнул с облегчением.

Через неделю Люся с детьми запросилась к маме. Я отвез их в Новоселово, а сам вернулся в Красноярск работать. Оставшись наедине, в непривычно пустой и тихой квартире, я решил прогуляться по вечернему городу и вдруг встретил Сашу.

Она стояла на мосту, кидала камешки в реку и смотрела на медленно текущую воду. Я встал немного поодаль и начал наблюдать за ней. Когда камешки в ее руках закончились, она наклонилась и хотела поднять еще один, но не нашла, а поднимаясь заметила меня.

Я подошел ближе – она улыбнулась, но на глазах блестели слезы, она торопливо вытерла их запястьем и неловко засмеялась.

Начался дождь.

Мы, не торопясь, стараясь растянуть нежданную встречу, пошли вперед и ускорились только тогда, когда дождь перешел в холодный ливень. Она вся насквозь вымокла и замерзла, так что мы забежали в первый попавшийся ларек, в котором, не ко времени, продавали кофе.

Она села на крохотный барный стульчик у окна и молча смотрела на падающий дождь и Енисей с прорезями фонарных дорожек.

Я взял ей и себе капучино без сахара и сел рядом. Мне не хотелось говорить, хотелось просто поцеловать ее и прижать к себе крепко-крепко.

Одному богу известно как в тот момент я желал ее, но я не смел и прикоснуться к ней.

Саша выпила кофе, съела ложечкой оставшуюся на дне пенку и развеселилась, начала смеяться, рассказывать про учебу и парочку забавных «не от мира сего ухажеров» и что-то еще – я не слушал. Я просто смотрел на нее.

«Саша, Саша, если мне нельзя тебя трогать, то хотя бы можно просто смотреть».

***

Близняшки все время плакали. Засыпали они в десять вечера у Люси на груди, а потом около двух ночи просыпались и примерно до пяти по очереди голосили.

Бессонный год выбил меня из колеи: я с трудом вел занятия в университете, забросил все научные проекты и без того редкие встречи с друзьями и вовсе свелись к нулю.

Люся, так не любившая домашнее хозяйство, оставшись один на один с пеленками и кухонной рутиной совсем скисла. По вечерам она оставляла мне детей и уходила куда-нибудь «к подругам». Куда она на самом деле ходила, я не знаю – она не называла мне ни имен, ни конкретного места, а я и не спрашивал.

Это кажется странным, но живя вместе, бок о бок, и решая постоянные проблемы – детские болезни, недостаток денег, постоянный вялотекущий ремонт и отсутствие помощи далеко живущей родни, у нас совсем не находилось времени для того, чтобы просто поговорить. Ни о делах и о быте, а друг о друге.

В этот тяжелый для нас обоих год, мы не жили, а выживали. Иногда делали что-то на автомате, иногда по ситуации. Я видел, что у Люси копится ко мне раздражение, но не понимал почему, ведь мне казалось, что я все делаю правильно.