Галина Ярось – Грех. Драматическая фантазия (страница 2)

Не можешь представить? Да запросто. Например, солдаты на войне. Убийцы? Анна:

: Даже церковь не считает их убийцами. Защитники. Мать

Значит, защищая кого-то или что-то, убивать можно. Вот тебе и первая причина! А убийство во имя облегчения страданий? Эвтаназия. Еще одна отличная причина. Очень гуманное убийство. Анна:

Не во всех странах эвтаназию приняли. Мать :

Хорошо. Эвтаназия людей для многих по-прежнему считается настоящим убийством. А эвтаназия животных? Церковь ведь не считает грехом усыпить больную собаку? Анна :

Да, если она больна и страдает. Мать :

А ты когда-нибудь вводила яд в вену своей собаки? Она тянет к тебе лапу и пытается из последних сил лизнуть в нос со всей своей собачьей любовью. Понимаешь, последней мыслью у нее ведь возникает мысль о любви к тебе. А ты вводишь яд, который останавливает ее сердце. Разве это не грех? А люди совершают его запросто. Иногда и по нескольку раз в своей жизни. Назови такого гуманного собачника убийцей, оскорбится ведь. Искренне обидится. Анна :

Но ты ведь книжку не про войну пишешь или про животных? У тебя там должно быть совсем другие жертвы? Кто они? Мать:

: Дети. Анна

: Дети? Чьи дети? Мать

Анна вместо ответа начинает опять набирать номер на телефоне. В трубке – бесконечные длинные гудки.

Кому ты все время звонишь? Арсению? Мать:

Он с утра не берет трубку. Так странно. Я уже с ума схожу. Анна:

А эсэмску писала? По скайпу не пробовала? Вот если бы ты поставила на свой смартфон ватсап или вайбер, могла бы еще и по ним звонить. Мать:

Мне хватает интернета и на компьютере. Скайп включен постоянно. Вот видишь? Не отвечает. Анна:

Анна выводит на монитор страницу скайпа с фотографией молодого мужчины и текстом «Арсений соединение».

Не соединяется? Ну и оставь его в покое. Мать:

Я просто на всякий случай зашла. Боюсь пропустить его звонок. Анна:

Это было бы чудом, согласись? Мать:

Мама, если Сенечка не звонит, значит, у него все хорошо. Анна:

Ну и что ты тогда ему названиваешь через каждые пять минут, если все хорошо? Сенечка твой, конечно, тоже мог бы и ответить матери. Ты такой не была. Мать:

Да ладно… Была. И даже еще хуже была. Ты знаешь, я ведь обычно не читала твои письма. Те, что ты слала мне каждую неделю. Вернее, читала только начало и конец. Анна:

Они были такие длинные, такие толстые, еле влезали в конверты, которые даже не заклеивались сами. Ты их клеем сверху промазывала, чтобы не открылись. Канцелярский клей засыхал желтой жирной полосой. Помнишь?

Не оправдывай его. Ты хотя бы вскрывала эти конверты… Мать:

Но ты ведь знала, что дальше этого дело не шло? Ты ведь знала, что я в лучшем случае иногда лишь пробегала то, что ты написала. По диагонали. Анна:

Ты вскрывала мои письма, а это значит – тебе было не все равно, что там внутри. Пусть даже и по диагонали, но ты хотела быть в курсе того, о чем я тебе писала. Мать:

Брось, мам. В курсе чего там можно было быть? Ты ведь всегда писала об одном и том же: одевайся теплее, будь осторожна, переходя дорогу, о своем давлении и о моей астме. Анна:

Я думала о тебе, когда писала их. Мать:

Мама, давно хочу спросить тебя. Если ты знала о том, что я не читаю твои письма, зачем ты их писала? По десять-двенадцать листов каждую неделю, столько лет об одном и том же… Анна:

: Неужели нужно все объяснять прямым текстом? Я хотела, чтобы ты знала, что я не сплю, переживаю, беспокоюсь, скучаю, хочу поговорить с тобой. Мать

Могла бы пустые конверты присылать. Ведь главное было не то, что в письмах, а сам факт того, что ты их пишешь. Как полагается хорошей матери. Ты ведь считаешь и всегда считала себя хорошей матерью? Тебе важно было знать, что ты хорошая мать? Анна:

А тебе не важно знать, какая ты мать? Зачем ты постоянно названиваешь сыну? Думаю, это действует на нервы сильнее, чем получать один раз в неделю толстый, перемазанный клеем конверт, который можно выбросить не читая. Мать:

Ты не ответила. Для тебя было важно чувствовать себя хорошей матерью? Анна:

Да, я считала своим материнским долгом говорить с дочерью пусть даже в письмах. И ты мне ведь тоже писала. Иногда. А когда твой сын звонил тебе сам последний раз? Он вообще когда-нибудь звонит тебе сам, первый? Мать:

Ну, какая разница, кто кому звонит. Мы часто говорим с ним по телефону, и это важно. Анна:

Все о том же говорите, о чем я писала? Как дела на работе? Здоров ли? Что ест? Анечка, ну не обманывай ты себя. У тебя с сыном не диалог, а один сплошной монолог. Твой. Ты уже давно говоришь сама с собой и за вас обоих. Мать:

И таким образом я стараюсь присутствовать в его жизни. Точно так же, как ты, когда писала мне. Анна:

У тебя после меня хоть письма остались… Остались? Мать:

Хочешь перечитать? (). Ты считаешь, это я виновата в том, что мой сын не звонит мне, не интересуется, все ли у меня в порядке, жива ли?.. У других вон дети не такие. Это я виновата? Что-то не объяснила ему в свое время, недодала. Недолюбила? Да нет! Ты же знаешь, что Сенечка всегда был главным для меня в жизни. Все ради него… Анна: После паузы

… одного. Мать:

Да, ради него одного. Ну, скажи мне, что ты, к примеру, такого сделала как мать, чего не сделала я? Чем ты лучше меня? Я ведь тоже далеко не идеальная дочь. Разве у тебя нет ко мне претензий? Анна:

Претензий? Нет. Ты меня любишь. И этого достаточно. Мать:

Ты хочешь сейчас сказать, что мой сын меня не любит?! Анна:

Я хочу сказать, что у тебя, в отличие от меня, есть претензии к сыну. А мы сейчас говорим с тобой. И вчера говорили, и завтра будем говорить… Мать:

И в отличие от меня ты не сидишь сейчас перед компьютером и не пишешь роман, чтобы занять себя чем-то в ожидании, когда сын снимет трубку? Анна:

Ты сама знаешь, почему так все получилось. Могло ведь все сложиться и по- другому. У тебя есть претензии к себе? Мать:

У меня есть претензии к тебе. Ты ведь знаешь, почему так все получилось. И в твоих силах было вмешаться, не допустить этого. Что же не подсказала, не объяснила, не запретила, в конце концов? Где же ты была, мам?! Анна:

Рядом. Я всегда рядом, но ты тогда не хотела меня слушать. Ты ведь читала мои письма обычно только по диагонали. Ты и сейчас стараешься не слышать. Ищешь виноватых, по привычке. Даже вон целый роман начала писать… Бессмысленно. Ты ведь знаешь, кто виноват. Посмотри вокруг. Что ты сейчас видишь? Мать:

Что я не слышу и чего я не вижу? Можно без обычных намеков обойтись? Что ты хочешь мне сейчас сказать? Скажи. Анна:

Только то, что пришло твое время, Анечка. Время пришло. Мать:

Звонок в дверь

Мама, что ты заладила «пришло время, пришло время». Говори яснее. Анна:

: Куда уж яснее. Вон звонок надрывается, его-то слышишь? Это к тебе. Иди открой. Мать

Анна уходит.

Сцена 2

Входят Анна с молодой женщиной (Ярославой). Она одета дешево, безвкусно и несколько странно, держится заискивающе, волнуется и от этого говорит нарочито бойко. В наиболее эмоциональные моменты в ее речи становится больше украинских слов.

Мать далее постоянно присутствует во всех сценах, но ведет себя как сторонний наблюдатель, разговаривает только с Анной. Другие персонажи ее не замечают.

Простите зарады бога, соседка. Я тут на первом этаже живу. Всех уже оббежала в подъезде, нихто не открывает. Решила ось к вам сунутыся, не знаю шо и делать. Ярослава:

Вы успокойтесь и скажите, что случилось. Анна:

Меня Ярославой зовут. Славой, значит. Будем знакомы. : Ярослава

Анна Николаевна. Анна:

Я тильки два дня, как квартиру сняла, никого ще тут не знаю. Так-то с людьми быстро схожуся, характер у меня простой, но у вас ще тут не успела ни с кем подружитыся. А сёдня начальник велел выйти в ночь. Я в киоске на вокзальной площади работаю. Гамбургами торгуем. Не брали у нас? Ну и правильно. Лучше не берите. Мы с начальником-то договаривались, шо вин по ночам меня ставить не будет, а он як вышло… Вин мужчина восточный, горячий, с напарником моим вчера побился и выгнал того. А теперь в ночную смену выходить и некому. Ну, беда, беда просто. Шо делать, ума не приложу. Ярослава:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.