Галина Ярось – Даниловы тайны (страница 2)

Мастер клеймо оставил и даже не одно. На фарфоровом черепе была вдавленная в глину надпись «LimogesFrance» и еще две буквы в скобках – I. и L.

– Ага. В Лиможе отливали красавицу, а в скобках это кто? Глянь-ка в гугле. Парижские кукольные мастера покупали головы из Лиможа с условием, что на них будут стоять и их инициалы.

– Нет никого с такими инициалами. Леон Приёр, Жульен Бальруа есть, а на I и L нет.

– А фирма «Пандора» есть?

– Гугл такого бренда не знает. Но зато куклы-пандоры ему хорошо известны. Еще в семнадцатом веке первые появились. Дед, знаешь про такие?

– Впервые слышу. Я же не девочка.

– А это и не для девочек совсем, а для их мам мастера трудились. Вот, слушай: «…куклы-пандоры впервые появились во Франции. Они служили для рекламы модной одежды. Купить их могли позволить себе только королевские семьи и аристократы. Пандорой куклу назвали в честь героини древнегреческой мифологии, которая открыла запретный сундук из-за любопытства и выпустила в этот мир множество несчастий. К куклам прилагался целый гардероб: сундучки с одеждой, духи и аксессуары. В девятнадцатом веке их заменили журналы мод».

– Ну так, значит, и другие мастера, кто одежду шил или обувь, должны были свои отметки на ней оставить.

 Данила достал лупу и приступил к исследованию кукольных нарядов. Так, на одном ботинке есть оттиск какой-то, но невнятный, не разобрать. Платье тоже без лейблов. А вот камея какая интересная! Серебро, а внутрь вставлено что-то жуткое серо-черное, но вырезанное мастерски. Символ какой-то. Вроде, видел такой. На кукольном браслете тот же самый камень и рисунок повторяется.

– Есть, дед, нашел еще одно клеймо на серебряных украшениях – Лавуан.

Сундук внутри сохранился отлично. Не то что сама кукла. Как будто их эти десятилетия хранили отдельно друг от друга. «Тут ремонта особого и не нужно, – не замолкал дед в голове, – так, почистить, подшлифовать снаружи дерево. Ткань проверь, не разошлись ли швы».

Данила чертыхнулся, никогда не любил, когда дед вот так начинал поучать, как маленького. Но пальцы уже побежали ощупывать тонкие швы и складки драпировки. На самом дне наткнулись на неудобный выступ. Дощечка какая-то оторвалась, что ли? Тут же почувствовал прореху в ткани. Большую, как специально сделанную. Свободно входит ладонь. Через нее и вытащил то, что лежало на дне, – небольшую, в кожаном переплете рукописную книжечку. Дневник?

«Богиня моя, если бы я знал, какие испытания готовит мне судьба в России, никогда не покинул бы Париж».

Французские фразы мелкой вязью покрывали пожелтевшие страницы. Данила с трудом разбирал:

«Ты представить себе не можешь, в какой глуши я оказался. Вокруг дремучие леса и озера. Бездорожье полное. Я даже письма не могу тебе отправить. Мой будущий тесть г-н Корсак сказал, что не станет каждый день гонять лошадь в уезд на почту. 

Семейство, с коим я должен породниться, самого простого свойства. Корсак хоть и вписан в Дворянскую книгу, но позволяет себе держать кирпичный заводик. Анеля, с которой мне предстоит встать к венцу, выросла без гувернантки. Никаких манер. Я с ужасом думаю, как привезу ее в парижские салоны. Невеста моя – сущий ребенок, не выпускает из рук куклу, твой презент, а еще носится целый день с красками. Представляешь, любовь моя, она берет уроки живописи у своего дальнего родственника, местного художника г-на Васильчикова, молодого человека, из тех, что носят один сюртук круглый год. Впрочем, картины его совсем недурственны. Он даже начал писать портрет моей Анели в тех самых украшениях, что ты дала мне с собой из Парижа.

Ах, если бы не мое положение, разве оказался бы я здесь в такой роли? Ну почему Господь не устроил так, чтобы приданое жены давалось без самой жены?

Решил писать тебе в эту книжечку, раз письма не могу послать. Вот будет тебе доказательство того, что думаю о тебе постоянно. Преданный тебе, твой N.N.». 

Уже под утро, закончив читать дневник князя – жениха несчастной Анели и борясь с надвигающимся приступом головной боли, вполне ожидаемым после такой-то ночки, Данила послал Нине эсэмэску: «Для куклы нужны новые волосы. Чёрные. Лучше человеческие».

Он закрыл глаза, покорно ожидая сумасшедшего вихря из обрывков мыслей, образов и странных фантазий своего мозга, которые всегда сопровождали боль.

Сначала появилась крыса. Жирная, серая, держащая в лапках ботиночек куклы. Потом возникла башка дедовского деревянного идола, напялившая на себя скальп пандоры, а затем все понеслось на бешеной скорости: Нинина пухлая губа с капелькой клубничного сока, кисть куклы без мизинца, гладь озера с отраженными в темной воде острыми макушками елей, чернильное пятно на жёлтой странице, старинное перо, выводящее «N.N.».  На самой границе сознания, уже готового отключиться, Данила увидел со спины девушку у зеркала, примеряющую на себя серебряные украшения куклы. Камею с вырезанной странной фигурой по черному камню. Что-то похожее на человека, с опущенными руками и головой в виде петли.

– Ну ты и поспать!.. Вставай, лежебока-мастер! – Данила вылез из-под простыни. Соломенные длинные волосы стояли дыбом, заспанные глаза щурились на яркое солнце, худые, обгоревшие на пляже плечи, покрытые розовыми заплатками, ежились от наготы. Он нащупал очки, провёл пятерней по шевелюре, накинул рубаху.

Нина стояла руки в брюки, как всегда, великолепная. Она насмешливо и чуть скептически оглядывала и Данилу, и его пыльную, давно не мытую комнату. Солнце, предатель, ослепительно сияло в распахнутое окно, высвечивая все то безобразие, что вчера не было видно в полумраке.

– Волосы для куклы нужны?

Данила, стараясь не смотреть в лицо девушки, протянул руку.

– Давай.

– Где тут у тебя ножницы? – Нина решительно направилась в сторону мастерской.

Путаясь в простыне и влезая на ходу в шорты, он попытался остановить ее. Но она уже гремела инструментами на дедовском верстаке. Через минуту появилась на пороге, щелкая огромными портняжными лезвиями.

– Эти подойдут. Сколько тебе волос надо?

– С полметра хорошо бы или хотя бы сантиметров тридцать.

Нина перекинула свою знаменитую, свисавшую ниже талии косу и, примерившись, начала резать. Данила с ужасом молча смотрел на это надругательство и без слов принял от нее заплетенный обрезок с локоном на конце. А Нина, коротко и лукаво взглянув на него, быстрыми привычными движениями пальцев расплела оставшуюся часть косы и встряхнула головой.

Волна блестящих черных кудрей окутала ее плечи. Данилу обдало незнакомым пряным запахом женских волос с легким ароматом лаванды и чуть-чуть цитрусовых.  Он стоял ошеломленный происходящим. Нина шагнула ближе, убрала прядку волос с его лба, посмотрела прямо в глаза и, приблизившись, шепнула на ухо, щекотнув теплым дыханием:

– Работай, Мастер. – Развернулась, собрала распущенную копну волос резинкой в хвост, распорядилась: – Платье мне с куклы сними, я новое сделаю.

Данила даже не рассказал ей о своих ночных открытиях. Да и что тут рассказывать? Вот если бы он узнал настоящую причину, от которой умерла Анеля. Не от колдовского же заговора, в самом деле!

– А пятна крови на полу? А разбитая идолом башка? – заворчал дед.

Данила лишь молча отмахнулся.

– Нина, ты знаешь такого художника Васильчикова? Вроде наш, псковский.

– Если местный, найду, – бросила уже на выходе Нина и сбежала по ступенькам в сад.

«Вчера стал свидетелем занятной сценки. Заснул после обеда в садовой беседке и случайно услышал объяснение в любви. Учитель рисования Васильчиков, я писал тебе о нем, оказывается, влюблен в мою невесту. Каково? Он на коленях просил ее убежать с ним. А дурочка Анеля, совсем еще дитя, и смеялась, и плакала, и утешала его. Так мило. Даже жалко стало их».

Файлы картин Васильчикова, вместе с его краткой биографией, пришли от Нины на почту через несколько дней. В основном пейзажи. Художник любил писать закаты в багровых тонах. Несколько портретов помещичьих семейств. Данила лениво листал фотографии, снятые Ниной в какой-то маленькой галерее. Прав князь, неплохой живописец был этот Иван Дмитриевич. Вот эта рыжая девушка в белом очень удачная работа. Нина сняла картину крупно, практически обрезав фон, оставив лишь лицо и часть фигуры. Юная модель, почти девочка, застенчиво улыбалась. На груди камея. Какой-то ярко-красный камень, практически алый, с алмазным блеском, прекрасно оттененный серебром отделки. Данила наехал, увеличивая изображение, и четко увидел тот самый рисунок, что был и на камее куклы, – фигурку с головой-петлей.

Ну конечно! Данила постучал себя по голове. Болван. Это же «Узел Изиды». Как сразу не сообразил.

– Как бы ты сообразил, если увидел его на черном камне? – утешительно буркнул дед. – Ведь этот амулет египтяне делали только из красного камня. А ты бы поскреб чем пандорину-то камею. Сдается мне: не побежалость1 ли там?

Данила метнулся в мастерскую, схватил первое, что острое под руку попалось, – шило и аккуратно, с самого края начал царапать черный камень. Красная полоска появилась сразу.

– Дед, а ведь это киноварь! Прав ты, оксид ртути за эти годы вполне мог появиться, хранили как попало, похоже, куклу. Украшения у нее из такой же алой киновари сделаны, как и на картине. Ты понимаешь, что это значит? Рыжая девчонка на картине – это Анеля Корсак, та самая невеста князя N.N.