Галина Волкова – Истории о котопёсах и их хозяевах (страница 12)
– Никак Маша едет, – предположила Светлана Николаевна.
Семен Сергеевич очнулся и громко произнес:
– Так, ну-ка расступились, дайте дочу встретить.
Поднявшись с лавки, он решительно раздвинул руками Лешку и уже стоявшего рядом с ним Валерьяныча.
Машина остановилась. Из нее вышли Маша и ее муж Анатолий. Они дружно поздоровались с коммунарами, обнялись с Семеном Сергеевичем. Пока они здоровкались, подоспели Шумиха, Мохнатый и Педагог.
– Хорошо, что вы уже собрались, – сказала Маша. – Толя, разгружай багажник. Клавдия Петровна, Федор Никитич, Иван Валерьянович, Анна Васильевна, тут ваши гостинцы передали.
Названные подошли поближе к багажнику. Анатолий выудил пакеты с их именами, записанными на бумажках, и передал гостинцы старикам. Оставшиеся пакеты он понес в дом тестя.
– Машенька, мы решили тут разговаривать. Лето жаркое, в доме душновато всем будет, вон под яблоню пойдем, там и побеседуем, – предложила Светлана Николаевна.
Яблоня у Дюма знатная вымахала. Раскидистая, высокая, штрифель с нее по осени ведрами собирали.
– Толя, захвати там стулья да табуретки, – крикнула Маша мужу, уже выходившему на крыльцо.
Сидячие места отдали женщинам и Валерьянычу, он со своими больными ногами недолго бы простоял.
Маша одернула футболку, встала перед сельчанами и засмущалась. Это в городе она солидная женщина в деловом костюме и со стильной прической. Сейчас перед стариками стояла их Машунька в тонких спортивных брюках, белой футболке и с коротким хвостиком.
– Вот ведь вроде начальница, а перед вами робею.
Между коммунарами прошелестел легкий смех.
– Да ты не тушуйся, Машуха, говори как есть, авось не съедим, – подбодрил ее в своей манере Лешка Сглаз.
– И то правда, чего застеснялась-то? Мы ж тебя вот такейной помним, – опустив руку ниже табуретки, зычно выдала Шумиха.
– Кхм. Я папе вкратце рассказала о том, чего хочу. Вот, приехала подробности поведать. Два месяца назад в наш детдом поступило трое ребятишек, все погодки, два брата и сестра, девяти, десяти и одиннадцати лет. Говорят, их родители решили сразу отстреляться, народили деток одного за другим. Жили хорошо, весело. Детки ухоженные, умненькие. Только вот беда к ним нагрянула… – Маша замолчала, а в глазах у нее застыли слезинки, постояли немного и покатились по щекам крупными каплями.
Мартыниха резко подхватилась с табуретки, подскочила к женщине, обняла:
– Маш, да ты чего, ты это, не надо так, давай, рассказывай, – приговаривала она, поглаживая дочку Семена по спине.
– У них собака была, ощениться должна была, да что-то пошло не так. Родители повезли ее к ветеринару, детей дома оставили. У них дом, кстати, недалеко от Заводья, в Павловке… В общем, ливень в тот день был, машину занесло, погибли все… Вру, не все, одного щенка мамка, видно от удара, родить успела, или сам выскочил, а может, судьба такая ему, выжить…
Маша говорила медленно, как будто вспоминая подробности. На самом деле рассказ о детях давался ей трудно, видно было, что она не на шутку переживала за них.
– Кутенок этот, несмотря на трагическую ситуацию, под счастливой звездой родился. Сначала его водитель, остановившийся из-за аварии, пожалел, в ветеринарку отвез, денег оставил, попросил выходить. Потом медсестра домой взяла и на лапки поставила. А у ребят родня только дальняя, да и та не захотела на себя такое бремя брать. Определили их к нам. Два месяца прошло, а они никак от шока не отойдут, держатся вместе, ни с кем из детей не контактируют, все исполняют на автомате.
Им кто-то про щенка рассказал. Видимо, нянечки наши трепались, а кто-то из детей подслушал. Не знаю… Они за воспитательницей ходить стали, просить, чтобы им разрешили щенка в детдом взять. Ко мне в кабинет все трое пришли, то же самое попросили. А куда мне его брать, у нас ведь даже живого уголка не положено. Один аквариум и стоит.
Маша снова замолчала. Перед ней сидели люди, которые знают, что такое остаться одному. Пережившие многие катаклизмы, ощутившие на себе горечь потерь, но сохранившие веру в лучшее. Им не требовалось долгих пояснений.
На некоторое время под яблоней воцарилась тишина. Кто-то тихонечко вздыхал, кто-то, положив руки на колени, смотрел в землю, кто-то, облокотившись на забор, наоборот, глядел куда-то вдаль.
Маша ждала. Подсознательно она боялась, что старики, и так сталкивающиеся с различными проблемами, не примут ее просьбы. Собственно, решение, которое она нашла, может выйти боком и ей, но женщина устала бороться с бюрократическими вывертами, ей не очень нравилось подгонять всех под один шаблон.
Когда она вникла в проблему этой троицы, ей почему-то сразу подумалось о Заводье. Вспомнилось детство, когда она могла забежать во двор Никитича, чтобы не мчаться к своему дому, и легко попросить молочка или булочки. И ей вынесут целую кружку молока, и батон вареньем намажут, и на крыльцо усадят, и скажут, чтоб не частила, пила и ела с удовольствием, а не на бегу. А еще ей вспомнилось, как у калитки стояла Шумиха с большой миской первой клубники в руках и кричала на все село:
– Вовка-а-а! Ягоду возьми!
И, услышав ее, к калитке вихрем неслись и Вовка, и Наташка, и Машка. Они усаживались прямо тут, на пышной траве у забора, и лопали мытую клубнику за обе щеки. Потом дружно кричали спасибо матери Вовки, ставили миску за калитку и мчались по своим делам.
В Заводье не было чужих детей и внуков, все были свои, родные оглоеды, хулиганы, умницы и «Вот такие!» ребята.
– Вы не думайте, с ними воспитатель будет. Вы только решите, где их поселить, ну и чем занять. Я не знаю, но мне кажется, что им… Я ж была в Павловке, но там не то, там города больше, люди за заборами. А у нас, у нас… – Маша сама не понимала, почему слезы льются из глаз, почему сердце не стучит, а бьется.
– Опять! Маш, да хватит уже капать себе и нам на нервы. Мы ж это, не против. Мы о другом задумались – о том, что беда, зараза, ни малых ни старых не щадит, – вздохнув, высказалась Мартыниха.
– Да обговорили они уже все, доча. Поселим у Никитича, у него дом большой. Мартыниха меню составила. – Дюма хитро подмигнул соседке. – Валентин будку уже собирает. Мы, как те пионеры, всегда готовы.
– Ой, я ж вам не сказала. Я и продукты привезу, и одежду сменную для ребят, и туалетные принадлежности, – торопливо стала перечислять Маша.
– Да погоди ты, не части. Ты вот что скажи: щенок-то мальчик али девочка? – деловито осведомился Митрич.
– Девочка, – удивленная вопросом, ответила Маша.
– Ясно, а имя у нее есть?
– Нет еще.
– Жаль. Вдруг у нас краски такой не окажется или картина не получится? – почесал макушку Митрич.
– Какие краски, какая картина? – спросила, ничего не понимая, Маша.
– Да ну их, Маш, не слушай. И краску найдем, и картину придумаем, – утверждающе сказала Мартыниха.
Выпав из реальности, дочь Семена Сергеевича растерянно поглядывала на стариков. Закралась у нее бредовая мысль о том, что не все в порядке с разумом коммунаров, но нет, вот же они, вполне вменяемые.
Похихикивание Митрича, улыбка на лице отца и уже откровенный смех Мартынихи совсем сбили ее с толку.
Ситуацию спасла Светлана Николаевна:
– Маша, ты когда планируешь деток привезти?
– А, что? Так это, в следующее воскресенье, – ответила женщина.
– Ну вот и ладушки. А пока давай подробнее о каждом, – попросил ее рассудительный Никитич.
Разговаривали они долго, вопросов было много…
Прошла неделя. Наступило воскресенье. В одиннадцать утра в Заводье въехал детдомовский микроавтобус. Коммунары снова собрались возле дома Дюма.
Первой вышла Маша, за ней появился мальчик лет одиннадцати с переноской для животных в руке. За ними из машины выпрыгнули девочка и мальчик, потом появилась женщина лет тридцати. Водитель, высадив пассажиров, сдал немного назад.
Они стояли напротив друг друга. Одиннадцать коммунаров и три настороженных ребенка, уцепившихся друг за друга. Из переноски доносилось звонкое повизгивание.
Маша уже хотела представить их, но тут вперед вышел Лешка Сглаз. Сухонький старичок небольшого роста, одетый в зеленые шорты и желтую футболку, приподнял ладонь над бровями, посмотрел на ребят живыми карими глазами и обратился к старшему:
– Здравствуй, старшой. Меня Лексей Никифорович зовут, но ты не заморачивайся, можешь просто дед Леша звать. А тебя?
– Ваня, – тихо ответил мальчик.
– Иван, значица. А скажи мне, Иван, как вы щенка назвали?
Дети посмотрели друг на друга, потом Ваня повернулся к деду и, как-то изменившись в лице, совсем тихо сказал:
– Никак еще.
– Ясно. Тогда пошли за мной на экскурсию.
Махнув ребятам и строго взглянув на коммунаров и Машу, Лешка Сглаз повел детей во двор к Семену Сергеевичу.
– Вот, – показал он на голубую с белым крестом будку, – это для Атоса. Про мушкетеров знает кто-нить чего?
Ваня кивнул головой, младшие тоже закивали.
– Пошли дальше, – потянул их за собой дед и привел во двор к Мартынихе.
– Тута у нас Ромашка жить будет, а енто Вилюю дворец расписали.
Перед детьми стояли две будки: одна – слева от крыльца, вторая – справа. Зеленая в белую ромашку была понятна, а вот вторая, раскрашенная в бело-черную полоску, вызвала интерес.
– Дед Леш, а почему у Вилюя будка в полоску? – спросил Ваня.