Галина Тюрина – Тоже люди (страница 25)
Надо было срочно что-то делать, а не просто лить слезы раскаяния. И она, решительно взяв себя в руки, сбегала в спальню отца, взяла там аптечку экстренной помощи и вернулась обратно.
Тем временем состояние бедняги представлялось плачевным. Девушка сразу заметила, что ему становится хуже с каждой секундой: и без того донельзя бледное лицо начало заметно синеть, искусанные губы окрасились ярко-алой кровью и приоткрылись в судорожных попытках глотнуть воздуха, вдохи были часты и поверхностны. Болезнь быстро пожирала его жизненные силы, которых и так осталось немного после избиения. Одним словом, Святоша находился на грани, отделяющей мир живых от загробного царства.
— Сейчас я помогу тебе… — шептала Кошечка, вводя ему в вену лекарства. — Еще немного потерпи. Я знаю, ты очень терпелив. Не умирай, не сдавайся… только не сейчас…
Уже через несколько минут несчастному стало значительно лучше: он перестал задыхаться и, наконец-таки, задышал глубоко и спокойно. Кошечка отерла с его рта кровь и, наклонившись, нежно коснулась щеки дрожащими от жалости и раскаяния губами.
«Какая я жестокая эгоистка! — думала она. — Ведь я способна мучить даже того человека, который мне по-настоящему нравится. Боже мой! Я действительно влюбилась! Не понимаю, почему меня угораздило втюриться в ничтожнейшего подневольного умалишенного. Это ведь противоположно тому, о чем я всегда мечтала».
Она аккуратно продезинфицировала посеченную кожу на его спине и ссадины на запястьях и наложила лечебные повязки из биопластыря. Справившись со всем этим, она присела рядом и наклонилась, чтобы поцеловать, и тут вдруг заметила, что веки Святоши дрогнули и слегка приоткрылись. Он явно приходил в себя.
— Нет-нет! Ты не должен сейчас видеть подле себя свою мучительницу! — испугалась она и, быстро вынув из аптечки маленькую ампулу снотворного, коснулась его шеи.
Веки землянина снова плотно сомкнулись, он уснул.
— Вот так-то лучше, — облегченно прошептала Кошечка. — Тебе полезно сейчас поспать. А я буду навещать тебя. Буду навещать часто и следить, чтобы ты как можно быстрее выздоравливал.
Она взглянула на плотно закрытую дверь, потом опасливо, как воровка на месте преступления, посмотрела на окно, и опустилась на колени возле кровати.
— Боже! — прошептала она, сложив ладони и прижав их к груди, как делали только сумасшедшие монахи. — Я никогда не верила в тебя, но, Боже мой, пусть чужак останется со мной! Пусть землянин поправится! Я умоляю тебя, Боже, помоги ему! Он ведь втайне так нравится мне!
Она опустила голову, и слезы потекли по ее щекам.
Землянин очень быстро выздоравливал. Он был силен и вынослив, и эта сила и внутренняя прочность брали верх над побоями и болезнью. Приступы удушающего кашля, так мучавшие его поначалу, становились все реже и менее интенсивны, кровь более не появлялась на губах, да и жестоко исхлестанная спина успешно заживала. Вскоре он не только смог «подняться с ложа немощи», но и стал выполнять свою работу по хозяйству в полном объеме, а на его лице вновь засияла такая привычная для всех открытая и приветливая улыбка. Этой скорейшей поправке в исключительной степени способствовали инъекции лекарств, которые Кошечка делала ему тайком каждую ночь. Днем она почему-то стеснялась даже мельком встречаться с ним и как бы невзначай уходила на весь день в свои комнаты или пряталась в гостиной. Она совсем перестала общаться с ним напрямую: не звала «поиграть» за компьютер, не требовала, чтобы он сел за руль флаера, отменила все его обязанности, касающиеся обслуживания ее лично, даже редкие общие распоряжения и те передавала через кого-нибудь третьего. Ей было тоскливо в этой вынужденной изоляции и стыдно за свое глупое поведение, но она не могла пересилить себя. В самом деле, ведь это она — хозяйка всей этой планеты! В конце концов, пусть даже она поступила с ним совершенно безобразно и несправедливо, ну на то он и ее собственность! Он принадлежит ей целиком, без всяких оговорок и ограничений, и она, как его полноправная владелица, имеет право распоряжаться его здоровьем и жизнью как пожелает. Да! Все это действительно было так, но она вдруг стала смертельно бояться, что в тот момент, когда их взгляды вновь встретятся, в его глазах она различит скрытую (а может быть, и явную) ненависть и страх. Она хотела оттянуть этот ужасный момент подольше. Она всей душой жаждала и одновременно жутко боялась этой встречи. Ей почему-то казалось, что в это мгновение разом рухнут ее надежды на любовную взаимность с ним, и тогда ей ничего не останется, как сказать открыто и тоном приказа, что она желает видеть его в своей постели, и тем самым, возможно, утолить плотскую страсть, но опять же навсегда забыть об ответном чувстве. С такими тяжелыми мыслями она пряталась от землянина, стараясь даже случайно не столкнуться с ним в коридоре, но все-таки не могла отказать себе в удовольствии хоть через щелочку шторы наблюдать за ним, когда он приходил в сад поутру и поливал деревья и цветы, занимался какими-нибудь другими работами во дворе или просто сидел, отдыхая, на ее любимой скамейке под цветущим деревом. В такие драгоценные минуты она просто не могла оторваться от окна, как ни пыталась, и все смотрела в узкий промежуток задернутых занавесок, с необъяснимым наслаждением вглядываясь в его фигуру и лицо.
Ночью же наступало ее время. Терпеливо дождавшись урочного глухого часа, она бесшумно пробиралась по коридору в его комнату и, убедившись, что он спит, на цыпочках подходила к нему и на всякий случай касалась его шеи снотворной ампулой. Теперь можно было не опасаться, что он вдруг проснется и увидит ее, и она включала свет, зная, что отблеск лампы не виден на улице и почти не заметен из коридора. Она присаживалась на постель и с умилением вглядывалась в спокойное и благородное лицо землянина, спящего безмятежным, непробудным от снотворного сном, поглаживала его руки и даже позволяла себе целовать его прямо в губы. Она могла сидеть рядом неподвижно часами и просто смотреть на него. Но наступало утро, слабый свет просачивался сквозь шторы, и тогда она уходила, нежно поцеловав на прощание.
Вой сирены резко оповестил о том, что кто-то желает приземлиться на площадке.
«Неужели это отец вернулся? — с неудовольствием подумала Кошечка и бросилась к переговорнику. — Я ведь ему говорила, что не меньше двух месяцев!»
Но на экране высветился вовсе не силуэт отца. Кошечка даже отпрянула от неожиданности. Это был не кто иной, как сэр Рич собственной персоной. Он ухмылялся, пожевывая кончик дорогущей толстой сигары, и лениво поигрывал зажигалкой.
— Привет, Киска! — Рич, увидев девушку, улыбнулся, оскалив прекрасные зубы. — Я тут пролетал мимо и подумал: а не завернуть ли к моей обожаемой красотке на чашечку чаю.
— Лучше скажи, что тебе надо на самом деле, — с тревогой и недоверием перебила Кошечка.
— Всего лишь на чашечку чаю! — Сэр Рич скроил умоляющую физиономию. — Ты ведь не откажешь своему старому знакомому в таком невинном удовольствии, к тому же я привез тебе ценный подарок.
— Да пошел ты со своим подарком! — Кошечка поморщилась.
— Подарок и письмо тебе от Старого Лео, глупая зеленоглазая гордячка! — Сэр Рич не переставал улыбаться, но в этой улыбке мелькнуло что-то опасное.
— Ладно. Тогда садись. — Кошечка опять поморщилась. — Сюда приглашаю только тебя и без оружия.
— Что ты?! Мы же свои! — Сэр Рич развел руками. — Какое оружие, милая? Никакого оружия и в помине не будет, даже перочинный ножик и тот оставлю на борту. Честное слово!
— Знаем мы твое слово! От трапа следуешь один, без сопровождающих головорезов. Все остальные пусть сидят в корабле и не шляются снаружи, а не то прикажу стрелять. И не забудь письмо.
— Ты разбиваешь мое сердце своей подозрительностью! — Сэр Рич схватился за грудь, как это делают актеры, когда играют любовное томление. — Повинуюсь, моя королева, повинуюсь! Только жгучая и неистребимая страсть к тебе заставляет меня соглашаться на любые твои условия. Я сделал такой крюк только для того, чтобы увидеть тебя, моя зеленоглазая дикарка. И я лечу в твои объятия, как мотылек в огонь!
С этими словами Рич послал очень эффектный воздушный поцелуй и связь отключилась.
Кошечка сразу же распорядилась насчет приема гостей и выслала флаер на посадочную площадку. Ее совсем не радовало появление сэра Рича, но ей очень хотелось узнать, как там отец, хорошо ли устроился в санатории и как продвигается лечение.
Сэр Рич оставался таким же крутым парнем, каким Кошечка его знала в лучшие для их взаимоотношений времена. Все было при нем, только он теперь еще и чуть ли не светился от чистоты и трезвости. Его мужественно красивая, отлично выбритая самым дорогим кремом для бритья физиономия хитро и сладострастно ухмылялась. Глаза светились огнем охотника, наметившего жертву. Он был в своем излюбленном щегольском форменном костюме из иссиня-черного, играющего искрой при солнечном освещении материала, идеально облегающего его стройное, мускулистое тело, и вообще выглядел он на все сто баллов из ста возможных. Во всем его таком внешне привлекательном облике было что-то восхищающее и завораживающее и в то же время неприятно настораживающее.