Галина Соколова – Тайные касания Ариады (страница 7)

– Монументально-то как! Но нигде ни цента, увы, – доложил Измаил, вернувшись, и кивнул на замершего за стеклом Васю. – Хотя, если у этого лоха милая в Америке, я нас поздравляю! Это бабло!

– Изя! – ахнула Лаура. – Ты же не сомалийский пират. И даже не чечен!

– Разве? – подмигнул сельджук, доставая с пыльной полки бутылочку. – А ну-ка, припомни, как было…

…А было так, – защёлкала клавишами черноголовая официантка, пока уже знакомый нам небритый очкарик в красном «петушке» дожёвывал кусок венского шницеля. – Измаил Рамазан-оглу был человеком традиций. Он чтил их даже вдали от родины. Без родины всем плохо: и трава не та, и небо другое. И даже курица не те яйца несёт. Поэтому утро Измаил начинал так же, как в родном квартале Бебек: с богатого турецкого завтрака. С пышного хлеба и суджука – острой чесночной колбасы. Зажаривал он её с козьим сыром на толстой сковороде перед тем, как влить туда яйца. А потом, пока сковорода остывала, долго наслаждался чаем с тулумбой в сосновом меду. Кому как не осману знать, как хорош эльфийский мёд из долины Саричаир! Из рододендронов с граанотоксинами турецкие пчёлы собирают и «безумный мёд». Но им Измаил баловался редко. Обычный его завтрак состоял из шакшуки по-турецки: из яиц, оливок, виноградного варенья и сливочного масла, которое он с удовольствием мазал на экмек – пышную пшеничную лепёшку с кунжутом.

Часа в три шёл в хаммам. Этот храм неописуемой неги вырос из римских терм и стал невероятно популярен в Оттоманской империи, боготворившей чистоту. В хаммаме три зала. В холодном (джамекане) раздевался. В тёплом, согуклуке, принимал душ. И, предвкушая, переходил в горячий зал, харарет – парную с мраморными чашами и бассейном. В центре зала красовался гёбекташ – восьмиугольная мраморная плита для пенного массажа. Наслаждение! Попарившись, возвращался в джамекан. Там не спеша обедал и пил чай… Ужинал же эфенди обычно около полуночи и часто с друзьями, среди которых были турки, евреи, да и чеченцы. С ними же курил кальян (редко, бо «курiння вбиває», как узнал он в Украине). Вот за этим занятием, непатриотично предпочтя турецкому табаку арабский, однажды и познакомился со своей «севгилим» Лаурой.

Было в Одессе местечко, которое Измаил особо уважал, – «Бардак Лассаля», как нетрудно догадаться, на Дерибасовской* (В 1920—1938 Дерибасовская называлась улицей Лассаля). «Бардак» по-турецки – всего-то «стакан». Намёк на порицаемый, но разливаемый в заведении алкоголь: помимо ракы, в меню значился ещё сухой шарап (вино) и шампанское-брют «Ж. Лассаль». И больше ничего: пьянству – таки бой. В дизайн же, кроме анатолийских тюльпанов и профилей Ататюрка, входила настенная сравнительная характеристика трёх конституций: Лассаля, Орлика и Мидхат-паши. Что, как мух на мёд, влекло в «Бардак» студентов. Впрочем, несмотря на китчевое название, держали «Бардак» коренные стамбульцы. Для земляков даже травку в табак соглашались подсыпать. Главным же достоинством этого заведения было, что ни на день не закрывался он на карантин. Уставшие от самоизоляции одесситы и гости города валом валили в «Бардак» культурно отдыхать. Но Саджук зачастил туда ещё раньше. И еда родная – не безликие котлеты и лангеты, коими кормили в прочих духанах. И заказчик знал, где искать. А главное – инжирный ракы. Такой, как дома. Иногда – да, позволял себе. Но обычно выбирал только чай и «мерджимек чорбасы» – суп из красной чечевицы. Непременно красной, а не жёлтой или зелёной. Только красная символизирует богатство. Поскольку ещё в библейские времена именно за красную продали первородство. То есть говоря словами более позднего Маяковского: «Единица – вздор, единица – ноль…». А чечевица вполне реальное богатство! Вот и ел Измаил красную. Ибо не мешки таскал – какой янычар унизится до столь презренного занятия?!

В общем, суп и чай – недорого и сердито. И вкусно. Никогда не знаешь, когда подфартит бакшиш. Приходилось экономить: в свои сорок два Измаил Рамазаныч был пенсионером. Бывшие сотрудники МИТ, Турецкой Национальной Разведки, на пенсию уходят рано. А наш герой изрядно потрудился в средиземноморье. Внёс свой пиастр в ИГИЛа1 становление, потом в его разрушение, получил ранение и, отчаянно хромая, ушёл в запас: жизнь – компромисс между жизнью и смертью. Профессионалом, однако, остался высококлассным. Спецом по умыканию. А это и в Африке дело стоящее! Только зачем турку Африка? Ему бы пространство Турана, которое простиралось когда-то до самого Каспия! А если поглубже копнуть, выяснится, что турецкий след и вовсе остался даже в геноме якутов – самых северных турок планеты! Так что не Африка тут нужна, а вообще одна шестая суши! Впрочем, дело это малоперспективное, от Измаила не зависящее. А в незалежной его труд ценили. Первые годы в Одессе он жил – не тужил, как кум министру. Но по мере становления новой власти приходилось всё чаще простаивать. Да и заказчик пошёл левый – товар возьмёт, а деньги отдать забудет. Пришлось даже пересесть с поршака на скутер. Теперь Саджук деньги зря не сыпал. Пригодится воды напиться, как говаривал один не заплативший ему заказчик. И вспоминались слова Аиши, любимой жены Пророка: «Подстилка, на которой спал Мухаммед, набита волокном финиковой пальмы». Так что пришлось и Измаилу затянуть пояс.

И вот, сидел как-то военный пенсионер в «Бардаке», чай прихлёбывал. А чай там изумителен. Звонкого золота! С чарующим ароматом… Терпкий и бодрящий, он ласкал нёбо и губы, обещая волнующее продолжение: кого-то выслеживать, хватать, умыкать. Чтобы потом, затаив дыханье, слушать приятный хруст зеленоватых банкнот с ликами заокеанских президентов. Но… заказов не было давно, и приходилось прокручивать запомнившуюся с детства строку из Дивана: «Умная птица, попавши в силок, сумеет набраться терпенья». Он повторял это всякий раз, когда становилось невмоготу, а прикрытая пеплом скрытой страсти надежда продолжала тлеть… Крутилось в голове про птицу и клетку и в тот вечер. Крутилось, почти не задевая сознания, когда мимо прошелестела «гюзель» в пьянящем облаке мускуса. Её ножки были обтянуты такими аппетитными джинсами, что у Измаила ёкнуло где-то пониже пупка и в закипевшем мозгу всплыли обычаи его почитаемых бабушек. Он ощутил зов Судьбы. Противиться было глупо, поскольку венчало это чувственное «ассорти» ещё и пучеглазое личико с модно надутыми губками.

– Девушка, – задержал он полёт губок. – Позвольте представиться: Измаил Гирей, прямой потомок Чингисхана. На Дунае в честь меня назван город! Я наследник капудана султана Баязида…

– Кабана наследник? – неожиданно ахнула «гюзель». – Неужто утонул?

– Утонул? – от неожиданности ахнул и Измаил.

– Он же на Дунай поплыл. Там же зимой многие плавают.

– Моржи? – ещё больше опешил Измаил.

– Нет, люди. Это же в Турции. Вы от него? Так мы с Кабаном в расчёте.

– Иди ты! Дунай в Турции? – вдруг восхитилась темноглазая грудастая гренадёрша за ближним столиком. Вдвоём с подругой, ещё более гренадёристой и такой же полногрудой, они хлебали чечевичный суп. Но у первой грудь была своя, а у второй (Полины, для подруг Полетт) – «наращённая». Это Измаил определял с одного взгляда на конфигурацию надвздошных выпуклостей.

– Бойтесь дунайцев, дары приносящих, – продолжала неожиданная говорунья. – А вопрос на засыпку: Турция где, в Европе или в Азии?

– Женщина! Какая Азия?! Турция – это Африка. Пора знать! – отчитала «гюзель» экзаменаторшу.

– Точно! Стамбул же в Африке, – зазмеилась та. – Так?

– Не так, – хмуро отрезал Измаил, уже поняв, что с «гюзелью» ему не по пути: не осилить ему затонувших в турецкой Африке кабанов и моржей. – Треть в Азии. Остальное – Европа. Вот, например, Бешикташ.

Бешикташ был родным районом Измаила, там он родился между мечетью Синана-паши и дворцом султанов Долмабахче. Там же учился, возле парка Ашиян в маленьком квартале Бебек.

– Бешикташ, Бишкек, Бебек, какая разница? Зато Чёрные Орлы – пятнадцатикратный чемпион Турции, – небрежно бросила несостоявшаяся футбольная обозревательница, ибо именно об этой профессии «гренадёрша» мечтала в детстве.

Сей сладостный миг и сразил Измаила, фаната стамбульского «Бешикташа» и бывшего члена фанатской группировки «Чарши». Ибо услышать такое вдали от родины дорогого стоит. Нет, гренадёрша не напомнила девушку его мечты. Была она дородной смуглянкой с рыком сиамской кошки и «глазами дикой серны». Таких серн и в Турции пруд пруди. И младше, и фигуристее. Но у этой было редкое преимущество – кроме знания о чемпионах Турции, она таила за пазухой не камушек, а натуральный восьмой размер. Восьмёрка – символ бесконечности… А уж такое чудо и в Турции большая редкость.

– Но почему же «Бешикташ», – холодно продолжила повелительница сиамской бесконечности, – если существует великий «Галатасарай»?

– Счастье, что не «Фенер», – уступил Измаил, чувствуя, как языки пламени в его груди вот-вот достанут до горла (во внутритурецких околофутбольных заморочках фанаты «Бешикташа» как-то ещё терпят фанатов «Галатасарая», но фанатов «Фенербахче» мочат сразу!).

Дальше всё произошло само собой: Лора, ибо это и была она, выскочила наверх покурить. В «Бардак» она попала в тот вечер случайно – накануне закрылся её любимый соседний ресторан «Гавана». И теперь мысли ковбойши распирали суженые ей горячие мачо (вернее, их отсутствие). Ведь после латиноамериканцев вернуться к соотечественникам – это, как перейти со стейка и тирамису на хлеб и воду («кто не знал латинской любви – тот не знал рая»). Ну а прижатый грёзами о близком счастье Измаил («Шичас возьму свой Арарат!») пошкандыбал за ней. С бардаком в руке.