Галина Сальникова – Инструкция по применению меня (страница 2)

Я знаю, что там.

Там — зеркальная стена, палки с резиновыми наконечниками.

Там девочки в чёрных купальниках и белых юбочках. У них волосы собраны так туго, что кожа на висках натягивается.

Они не смеются — им это и не нужно. Каждое движение приносит радость. В их сосредоточенности есть спокойное счастье. Они чувствуют его. Танцуют его. Слушают его.

Я тоже хочу это слушать. Но больше всего — стоять там. Внутри. Вместе с ними. Где свет ярче, где воздух густой и тёплый, словно сам зал дышит вместе с танцем.

Ладонь становится влажной от волнения. Я медленно тянусь к дверной ручке. Она бронзовая, холодная, в форме львиной головы.

Лев смотрит как страж. И мне кажется, что он понимает моё желание войти.

Я так внимательно смотрю на льва, что не замечаю шагов за спиной. Мама уже вышла от тёти Тамары и стоит рядом со мной.

— Ниночка, не трогай.

Её голос тихий, но звучит громче музыки.

Рука зависает в воздухе, будто отключённая от тела.

Мама смотрит на часы на тонком кожаном ремешке, который всё время сползает. Она нервничает. Я чувствую это напряжение — оно передаётся мне через её ладонь, сжимающую мою чуть сильнее, чем нужно.

Не больно.

Но надёжно. Как наручники из любви.

— Нам пора. Суп остынет.

— Там музыка, — шепчу я. — Можно я посмотрю? Только одним глазком.

Мама поворачивается ко мне. В её глазах нет злости. Там усталость и что-то ещё, чего я пока не понимаю, но буду расшифровывать следующие пятьдесят лет.

Там страх.

— Зачем смотреть, если всё равно не твоё?

Не жестоко. Просто как будто сообщает о погоде.

— Почему не моё? — я делаю шаг к двери.

Лев на ручке кажется мне союзником.

Мама вздыхает. Тяжело, как будто поднимает внутри себя мешок с картошкой. Она приседает, чтобы наши глаза были на одном уровне. Лицо становится непроницаемым.

— Нина, танцы — для тех, у кого связки. У кого стопы. У кого колени выворачиваются так, а не этак.

Она осторожно касается моего колена через ткань пальто.

— У тебя ноги крепкие. Для жизни. Для ходьбы. Для того чтобы стоять твёрдо. А там… там нужно летать. А ты у меня земная.

Я смотрю на свои ботинки. Они действительно стоят на земле. Очень крепко.

И мне становится стыдно за эту крепость. За то, что я не умею быть воздухом.

— Но я хочу научиться, — говорю я, и к горлу подступает ком.

— Можно научиться печь пироги. Можно научиться шить. А танцы — либо дано, либо нет. Не создавай себе иллюзий. Потом будет больнее. Лучше понять сейчас и уйти.

И вдруг дверь приоткрывается.

Дыхание перехватывает.

Полоса света вырывается в коридор, падает на пол, на мои ботинки, на шершавую стену.

В этом луче света я вижу целую жизнь. Пылинки кружатся в хороводе, сталкиваются, летят вверх.

Они свободны.

А в зеркале отражается девочка в слишком большом пальто. Она выглядит неуклюжей, лишней — как мебель, которую забыли вынести из гардероба.

Дверь резко захлопывается.

Я вздрагиваю.

Свет исчезает.

Остаётся только музыка, которая теперь звучит как насмешка.

— Пошли, — говорит мама.

Она разворачивается и тянет меня за собой. Я делаю шаг. Потом ещё один. Ботинки скрипят по линолеуму.

Этот звук режет слух.

Это не ритм. Не музыка.

Это звук ухода.

Я оборачиваюсь. Дверь закрыта. Лев на ручке всё так же неподвижен. Будто даже не заметил, что я ушла.

В груди что-то тёплое и светлое, только начавшее разгораться, сжимается в маленький твёрдый комочек. Оно не исчезает. Просто прячется глубоко под рёбра — в угол, куда не проникает свет танцевального зала.

Мы выходим на улицу. Серое небо, слякоть, лужи. Мама говорит про ужин, уроки, школу. Я киваю. Слушаю. Соглашаюсь.

Но внутри, там, где спрятался тот свет, я остаюсь стоять у двери.

Девочка в слишком большом пальто прижимает ладонь к холодной бронзе льва и ждёт.

Она не знает, что ждать придётся десятки лет. Пока однажды сама не подойдёт к этой двери с другой стороны. Пока не услышит:

«Ты можешь войти. Ты всегда могла».

Сейчас — только скрип ботинок, холодная рука мамы и понимание, которое оседает в сознании, как цемент: танцы не для таких, как я. Я не подхожу. Я должна быть правильной. Земной.

Мы спускаемся по ступенькам. Я не оглядываюсь. Если оглянусь — заплачу.

Правильные девочки не плачут из-за закрытых дверей. Они просто идут дальше.

В темноту.

В безопасность.

В жизнь без музыки — но с тёплым супом и маминым одобрением.

Я крепко сжимаю её руку.

Доверяю.

Это же мама.

Я отступаю в тень, медленно растворяясь в сером осеннем воздухе. Таким он был тогда. Таким я помню его сейчас.

И в этот момент, среди запаха сырости и гудения трамвая где-то вдали, я впервые перестаю слышать себя.

Глава 2

Тесная тишина и печенье на тумбочке