Галина Одинцова – Сага о странной любви, или Альтер эго (страница 7)

Папа пах весенним лесом, а его ладони всё ещё хранили аромат ландышей. Лиза подняла цветы и прижала их к лицу. Нежный, едва уловимый аромат умирающих цветов упрямо пробивался сквозь боль и страх, одурманивал, напоминал о чём-то светлом.

— Доченька… С днё…— тихо произнёс папа.

Два месяца папа лежал в больнице. Дом словно вымер: в комнатах повисла гробовая тишина, тяжёлые шторы не пропускали солнечный свет, а голоса в семье будто растворились. Никто ни с кем не хотел говорить — ни о чём, ни о больном, ни о будущем. Все словно замерли в ожидании, затаили дыхание, пока папа не вернулся домой.

Постепенно жизнь начала налаживаться: снова зазвучали голоса, заскрипели половицы под шагами, зашумели кастрюли на кухне. Но вместе с движением в дом ворвались и другие звуки — резкие слова, хлопанье дверей, напряжённые паузы.

Скандалы стали частыми гостями, суета заполнила пространство, а родителей всё сильнее поглощали их личные отношения — с каждым годом трещина между ними становилась глубже, шире, заметнее.

Семья переехала в Благовещенск. Здесь уже не было леса под боком, не было тех полянок, где когда-то росли ландыши. Папа забыл давнюю традицию — дарить дочери цветы в день рождения.

Лиза могла лишь изредка доставать из старой книги три сухих стебелька — жалкие останки того самого букета. Она бережно разворачивала их, разглядывала хрупкие лепестки, но вместо радости они вызывали лишь слёзы — горькое напоминание о том, что ушло безвозвратно.

Лиза лежала в темноте, уставившись в потолок, и заново проживала подробности сна. Он был таким реальным, таким осязаемым, будто она действительно побывала там — в детстве, где пахло весной, где папа улыбался, а мама смеялась. Во сне она даже почувствовала этот сладкий, одурманивающий аромат ландышей — такой знакомый, такой родной.

«К чему этот сон? — думала Лиза, чувствуя, как в груди сжимается тугой комок. — Куда делась та любовь, та идиллия, что царила в нашей семье совсем недавно? Прошло каких-то десять лет — и нет той семьи, нет тех тёплых взглядов, нет той нежности между родителями. Всё провалилось в бездну, безвозвратно, как камень в воду, оставив лишь круги на поверхности…»

Она закрыла глаза, пытаясь удержать образ счастливого прошлого, но он ускользал, растворялся в настоящем. В голове сами собой возникали тревожные вопросы.

«Неужели и в моей семье будет так? — с болью думала Лиза. — Любовь, такая яркая и живая, постепенно сменится привычкой — тусклой, будничной, лишённой огня. Привычка обернётся равнодушием, равнодушие — холодной неприязнью… И всё рухнет, рассыплется, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра, оставив после себя лишь пыль и пустоту. А от былой любви, от того тепла, что когда-то согревало сердце, останутся лишь сухие стебельки ландыша в старой книге — хрупкие, ломкие, почти невесомые. Как символ того, что когда-то дышало, цвело, а теперь — лишь память».

... Я изо всех сил гоню от себя мрачные мысли, будто отбрасываю прочь тяжёлый камень. Хочется вернуться в настоящее, ухватиться за него, как за спасительную соломинку. Сладкая истома всё ещё разливается по уставшему от одиночества телу, окутывает, словно шёлковый кокон. И снова испуг. Страх возвращается, холодный и липкий, сжимает сердце тисками.

Что я сделала? — внутренний голос звучит и звучит отчаянно. — Как смогла так поступить? Кто этот человек, который позволил себе так обращаться со мной? Забрал мою душу, перекроил мои помыслы и планы на будущее, заставил страдать и думать только о нём… Кто он? Я же ничего о нём не знаю! Ни прошлого, ни настоящего, ни намерений… О, боже, какая же я наивная дура! Слепая, доверчивая, безрассудная…

Сегодня я как дура соскочила с кровати так резко, что закружилась голова. Подбежала к окну, рывком распахнула створки. Прохладный ветер ворвался в комнату — свежий, резкий, настоящий. Он заиграл тюлем, растрепал волосы, хлестнул по щекам, вернул в действительность, будто окатил ледяной водой. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, немного успокоилась и подошла к комоду. Дрожащими пальцами открыла заветную коробку.

В ней покоился высохший бутон белой розы. Удивительно, но он всё ещё хранил лёгкий, едва уловимый сладкий аромат — как призрак былого счастья. И я вновь оказалась там, в том дне, когда меня настигло безумие, безрассудная, всепоглощающая страсть.

Я всем сердцем полюбила аромат белых роз — тех самых, что любимый преподнёс мне в аэропорту. Этот букет я везла из Москвы почти сутки: берегла, как самое драгоценное сокровище, подрезала стебли каждые несколько часов, меняла воду, сыпала в вазу сахар и аспирин, шептала им какие-то глупые, нежные слова. Я делала всё, чтобы продлить их жизнь, чтобы они не увядали.

Долго хранила тот букет. Сухие лепестки осыпались, но я бережно собирала их, складывала в шкатулку. Потом выбрала один бутон — самый красивый, самый стойкий — и положила его в эту коробку. Мама постоянно пыталась выбросить засохший букет: «Ну что ты держишь эту сухостойку? Выбрось, наконец!» Но я каждый раз успевала его отвоевать, прятала подальше, защищала, как живое существо.

В будущем будут и другие букеты — пышные, ароматные, дорогие. Но этот, первый, останется самым дорогим. Потому что он был началом. Потому что в нём — вся моя любовь: наивная, отчаянная, безоглядная. Потому что этот бутон помнит тот момент, когда мир изменился навсегда...

Глава 8. Наши дни. Гела

Снова и снова читаю дневник Лизы, но это никак не помогает понять героиню нового романа — она оставалась для меня загадкой. Я переписывала главы, перестраивала сюжетные линии, искала другой фон для событий, но ни один вариант не устраивал. Сама манера повествования казалась какой-то фальшивой. Структура рассказа, его ритм и тон вызывали у меня раздражение.

Жизнь Лизы казалась странной, почти нереальной — будто не жизнь вовсе, а отчаянная попытка пронестись по ней ради нескольких мгновений, которые она считала по-настоящему счастливыми. Лиза словно витала надо всем, что происходило с ней в реальности, — будто наблюдала за собственной судьбой со стороны, не участвуя в ней.

Я пыталась провести параллель между Лизой и собой. Мы жили в одном городе, ходили по одним улицам, даже на рынке работали в одно время. Возможно, наши прилавки стояли рядом, а может, мы и вовсе когда-то перекидывались парой слов Но между нами лежала пропасть — в восприятии мира, в отношении к жизни, в самой сути нашего существования.

Шли годы Нет, это неправда. Они не шли размеренным шагом, как положено времени, — они мчались, словно стаи птиц, опаздывающих на юг. Всё уже свершилось, произошло, отзвучало, оставив после себя лишь эхо воспоминаний. Требовалось подвести итоги, успокоиться и принять то, что нельзя изменить.

Всю жизнь мы разбрасываем камни и камешки — совершаем поступки и проступки, строим и разрушаем, надеемся и разочаровываемся. Но рано или поздно наступает пора собирать их: анализировать прожитое, переоценивать ценности, приводить в порядок мысли и дела.

Будущее рождается из прошлого. Мы творим его, не ведая, чем отзовутся наши поступки, желания и решения, подобно писателю, выводящему черновик, который, сам того не осознавая, превращает его в неповторимое произведение.

Будущее — не прямая, раскатанная дорога, а запутанный лабиринт, где каждый шаг, каждый выбор неуловимо изменяет путь, уводя в неведомые дебри. Каждая уходящая минута становится достоянием прошлого, а каждая грядущая может вихрем ворваться, перекроив планы и мечты. Последствия совершённых деяний, словно тени, могут настигнуть спустя годы, когда исправить ошибки станет невозможно. Ибо нет работы над ошибками, есть лишь неизбежная расплата или долгожданная награда.

Вчитываюсь в откровенные строки дневника Лизы, пытаясь понять её, представить, какой она была в обычной жизни — в разговорах с близкими, с Николаем, что так и остался верным спутником. Шаг за шагом словно проживаю вместе с Лизой её дни, перечитывая страницу за страницей. И всякий раз меня терзают сомнения: правильно ли я поступаю, вторгаясь в жизнь незнакомого человека, читая сокровенные мысли и переживания, решая, о чём стоит рассказать в романе, а что лучше оставить нетронутым.

Семья Лизы давно обосновалась в северной столице. После смерти родителей они с мужем перебрались ближе к дочери. Дочь окончила институт, вышла замуж, родила малыша — и, конечно, понадобилась помощь бабушки с дедушкой.

Лиза с радостью нянчила внучку: сочиняла волшебные сказки, гуляла с коляской в парке, рассказывала про звёзды и облака, про далёкие страны и волшебных существ. В эти моменты её глаза светились особым светом — тем, что появляется, когда человек чувствует себя по-настоящему нужным.

Николай же больше времени проводил на даче — выращивал овощи, копался в земле, наслаждался тишиной и покоем. В его простых заботах было что-то умиротворяющее, почти медитативное.

Лизу интересовали только цветы. В её маленьком райском уголке, в розарии, царили белые розы — их было больше всего. Они напоминали ей те огромные букеты, которые когда-то дарил Генри. Впервые он подарил розы в 1986 году — в то время, когда достать их в нашей стране было почти невозможно. И она до сих пор помнила каждый цветок из того удивительного букета: их безупречные лепестки, тонкий аромат, ощущение чуда, которое они привнесли в её жизнь