Галина Одинцова – Призрак из прошлого (страница 2)
Постоянные причитания матери и сыпавшиеся оскорбления в его адрес плотно заняли основную позицию в душе. Раз мама так говорит об отце, значит, отец плохой! Значит, он именно такой, как она о нём думает! Это повторялось уже не первый год. Не первый год в семье, когда-то дружной и согласованной, начались разногласия. И всё из-за ревности матери!
Я смотрела издалека на отца, как на чужого человека. На постороннего мужчину. Незнакомого. Мне не было жаль его – одинокого, вяло бредущего, может быть, даже выпившего. Я не умела его жалеть. Никто меня не научил это делать!
Я и дома сторонилась отца. Мать говорит, что он такой-сякой, значит, он такой-сякой и есть. И надо держать сторону матери. Она сильнее, активнее, её больше!
Маме неинтересно, как живёт дочь, чем живёт дочь. Её интересует только он, мужчина, который должен находиться рядом. Каждый раз одно и то же.
– Дети, посмотрите на своего отца! Явился! Нагулялся! – кричит мама со слезами в голосе. От этого её голос становится пронзительным, неприятным, переходит на фальцет.
– Хоть домой не приходи! – бурчит чуть слышно отец.
Огрызается нехотя – не хочет скандалить. Проходит в гостиную и садится на диван, включает телевизор.
– Вот и не приходи, кто тебя тут ждал…– продолжает визжать мама, ожидая поддержки от детей.
И в тот вечер я, наконец, впервые закрыла дверь в свою комнату. В ней уже находился брат.
– Гад, опять маму мучает! Скорее бы вырасти! Я ему так врежу, что не очухается! – Он взметнул кулак кверху и опустил.
– Дурак ты, Генка! Таким же будешь, – невозмутимо сказала я и открыла книгу.
– Сама дура! Лучше в свой дневник загляни! Двойки одни! Мамке всё расскажу!
– Рассказывай. Предатель! В свой дневник загляни. – Я занервничала, захлопнула книгу. Читать расхотелось.
– Ты договоришься! Маму не жалко тебе? – Генка привстал с раскладушки.
– Жалко. Сами разберутся. Отстань! – крикнула я, поднимаясь с кровати.
– А ты курила! За школой! Курила… курила…– Брат начал корчить рожицы, чем окончательно разозлил меня. Я хлопнула его книгой по голове:
– Закрой рот, дурак!
– Ма-а-ам, Вика дерётся!
Брат выскочил из комнаты, начал жаловаться матери. Я незаметно вышла из квартиры и ушла, хлопнув дверью. Эти практически ежедневные стычки выматывали. Зашла в соседний подъезд. Позвонила в дверь.
– Вика, проходи! Вера, к тебе Вика! – Бабушка подруги пригласила в квартиру, широко открыв дверь.
Я прошла в комнату подруги. Мне нравилось приходить в этот дом. Здесь всегда пахло пирогами и борщом. Захотелось есть. Я незаметно проглотила слюну и села в кресло.
– На пирожок. Горячие ещё. – Вера протянула тарелку с пирожками.
Я взяла двумя пальцами румяный пирожок и поднесла к носу. Нюхая ароматное тесто, вспомнила то время, когда в нашей семье пекли пироги и радовались жизни. Тогда мы жили в небольшом посёлке. Там всё было на виду. Мать всегда знала, где находится отец, с кем он общается и что делает.
– Ешь, что зависла? Опять дома сыр-бор? – Вера отвлекла меня от грустных мыслей.
Я откусила пирожок, ела его, захлёбываясь слезами. Мне было стыдно. Стыдно перед одноклассницей, с которой была совсем мало знакома – не хотелось, чтобы в классе знали о проблемах дома. Но и сдержать себя я не могла.
Намного позже, когда начала изучать психологию в университете, уже во взрослом возрасте, мне стали открываться тонкости наших странных взаимоотношений с братом.
Ссоры и ругань родителей рождали между нами агрессию!
Брат не умел радоваться моим успехам – особенно если это делала мама. Он всецело владел ею, убеждал, какая я плохая и ни к чему не способная.
Мама, озабоченная только поведением отца, верила брату. Была на его стороне. Даже когда не стало мамы, он не изменил своего отношения ко мне».
Виктория налила коньяка, сделала глоток. Ей хотелось выспаться, но мысли не отпускали. Тоска не унималась, терзала, воспоминания выстроились в длинную очередь…
«Джон Кёниг создал проект который называется «The Dictionary of Obscure Sorrows» – на русский переводится как «Словарь невыносимой печали», или «Словарь неясных скорбей».
Это внушительный перечень состояний человека, которые испытывает почти каждый, выражен одним словом. Иногда сложно назвать то, что и самой не очень понятно. Да и название этих состояний в русском языке отсутствует.
Например, Jouska. Что это? А джуска – это гипотетический разговор с кем-то из близких, разыгрываемый у себя в голове. Вот именно эти разговоры с прошлым и крутятся, не дают мне покоя. Оправдания, споры, доказательства не отпускают. Только кто их услышит? Джуска, она и есть джуска…
Или Gnossienne – это момент осознания того, что у людей, которых знаю годами, всё ещё есть загадочная внутренняя жизнь. И её никогда не раскрыть и не понять, как и мою не понять другим людям».
Глава 3. Мы сами с усами
Проснулась рано. В полусонном парке за окном суетливые трели птиц были звонкими и выразительными. Виктория порадовалась хмурому утру, вдохнула прохладный воздух и устремилась в душ.
«Как отключить мозг от проблем? Зачем я сюда приехала? Конечно же отдыхать! Срочно на пробежку! Забыть всё, давно пора забыть. Нужна работа. Надо занять мозг делом. Писать, писать, писать…»
Не успела выйти из номера, зазвонил мобильник.
– Как отдыхаешь, подруга? – весело затрещала Фрида.
– Фрида, отчего не спится тебе, дорогая? Соскучилась по работе? – Виктории совсем не хотелось беседовать просто так, ни о чём.
– Не успела! Не придумай там ничего, Виктория, а то у тебя талант на приключения! – продолжала веселиться Фрида.
– Да уж нет! В этот раз я только отдыхаю, почти пишу детектив и плаваю в море! А ты там как, Фрида? Как твои мужчины? Какому из них отдала предпочтение?
– Ох, ты меня ставишь в неудобное положение, дорогая. Как всегда, пытаешься возвысить меня. Но нет. Не получится. Я всех отвергла. Не вижу достойных, – рассмеялась она.
– А Виталик? Ты же так страдала… ты с ним? – спросила Вика, лишь бы поддержать разговор.
– Представляешь, он женат! И это выяснилось перед самым отъездом! Ты же знаешь, что для меня женатый мужчина – уже не мужчина! Я одна. Как луна, а она смотрит на меня по ночам и усмехается, – ещё громче рассмеялась Фрида.
– Знаю… поддерживаю. Никаких женатиков. Мы сами с усами. Как турки? Не пристают? Что так веселишься?
– Приеду – расскажу! Отдыхаю с удовольствием! Поехала бы со мной, тебе бы тут понравилось. Я уверена в этом!
– Фрида! Ты же знаешь, к чему я стремилась! К одиночеству, к отдыху от всех вас, от работы! И я счастлива, что так случилось.
Виктории хотелось быстрее закончить эту пустую болтовню. Она была готова к пробежке.
– Виктория, я рада, что твоё желание сбылось. До встречи дорогая!
– Чао, подруга, стучат, видимо принесли горячий кофе!
Виктория открыла дверь. Вежливый официант зашёл в номер и поставил поднос с завтраком на столик. Виктория кофе оставила, а круассаны брать не стала. Решила худеть!
Настроение и после выпитой чашки кофе не улучшилось. Виктория вышла на балкон, накрапывал мелкий дождь. Она вдохнула влажный воздух, наполненный ароматами приморья. Дождь шелестел, путаясь в листьях деревьев парка.
И Виктория вдруг почувствовала себя одиноким подростком, как в юности. Мамин образ, появившийся на набережной, не давал покоя. Он преследовал. Она даже ощущала неповторимый запах штапельной юбки в клетку – она пахла ветром. Маленькая Вика часто прижималась к её ногам, когда обижали или когда она чего-то пугалась. Мама гладила Вику по голове, а Вика дышала через мягкий штапель и успокаивалась. Сейчас у неё никого нет. Даже брата. Кроме преданных сотрудников. Вика открыла ноутбук и написала:
«У меня никогда не было закадычной подруги. Родители часто переезжали с места на место, и больше года ни в одной школе я не училась. Каждый год была в классе «новенькой». Для меня годы, проведённые в институте, не стали чем-то уникально важным: постоянно хотелось сбежать из давно сплочённого коллектива – в нём я чувствовала себя лишней, неинтересной. Я болталась между однокурсниками, словно ложка в стакане, которому без разницы, в нём этот предмет, или нет. Только с ложкой неудобно как-то, мешает.
Прибегая в общежитие к однокурсницам, мешала им. Девочки были у себя дома: стирали, делали причёски, красились, убегали на свидание, носились мимо меня, спотыкаясь о мои ноги, задвигая стул, на котором я сидела, подальше в угол. Вокруг меня, инородной, кипела муравьиная жизнь. А я, наблюдая её, завидовала, что не живу здесь, среди этих весёлых людей.
Меня не гнали, но и не привечали. Я уходила, полная горести и отчаяния. Шла в родное одиночество, где всем не до меня. За эти годы у меня не нашлось близкой подруги, родной души. Все прошли мимо, даже не задев локтем нечаянно…»
В дверь снова постучали, Виктория вздрогнула, закрыла ноутбук и поспешила к двери.
– Кто там? Войдите…
– Можно? Уборка номера.
Горничная в тёмных очках и косынке, завязанной сзади узлом, прошла в ванную комнату.
Виктория спрятала ноутбук, вышла из номера. Сделала несколько кругов по аллеям парка. Пробежка взбодрила лучше, чем кофе. Море штормило, и выход на пляж закрыт. Монотонный дождь навевал ещё большую тоску. Виктория вернулась в номер, переоделась, взяла ноутбук и пошла в аэрарий. Устроилась на мягкой кушетке. Внизу грохочет шторм, воздушные массы, насыщенные солью и йодом, окутывают тело со всех сторон, а навес защищает от солнца и дождя. Красота! Любимая музыка в наушниках, отдыхай и ни о чём не думай.