Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 50)
— Я давно вас дожидаюсь, сяньшэн.
Ах, этот господин Чан Кай-ши! Со времени возвращения в Шанхай они почти не виделись, если не считать случайных встреч у общих знакомых. О Чан Кай-ши ходят нелестные слухи. Поговаривают о его темных махинациях на бирже, об участии в деле, связанном с фальсификацией курса акций сталелитейных заводов. Цин-лин давно уже перестала нахваливать мужу этого человека. Сунь Ят-сену, находившемуся под впечатлением встреч с Ли Да-чжао, вовсе не улыбалась перспектива провести вечер в обществе Чан Кай-ши. Но он был здесь, и выставить его за дверь не представлялось возможным. Поэтому Сунь нехотя пригласил его в гостиную. Услышав, что Сунь Ят-сен распорядился никого больше не принимать, гость повеселел, уселся в любимое кресло хозяина и стал пристально изучать висевшие на стене гравюры. Эти гравюры подарила мужу Цин-лин ко дню рождения. В гостиной было уютно: буфеты с фарфором и английским серебром, кресла из тонкой золотистой соломки, мраморный камин, на верхней доске его красуется старая фотография маленькой девочки с красивым гордым личиком — такой встретил Сунь Ят-сен свою будущую жену много лет назад в доме ее отца Чарльза Суда…
Рядом с камином лежала охапка дров и стояло ведерко с углем. Чан Кай-ши взялся развести огонь, но оказалось, что у него нет никакой сноровки. Сунь молча наблюдал суетливые старания Чана и видел, что тот волнуется. Так же молча они пили чай. Его заварила и принесла Цин-лин. Глядя на скромно одетую и причесанную молодую женщину, Чан Кай-ши думал о том, что такая жена не станет устраивать мужу скандалы из-за нарядов. Его наложница Ю- фэй носит платья, которые наверняка в десять раз дороже самого лучшего выходного костюма Цин-лин, и, несмотря на это, вечно недовольна. Сегодня они вновь поссорились, хотя в сегодняшней перепалке, если уж быть справедливым, Чан Кай-ши был виноват наравне с Ю-фэй. Началось с того, что, оплачивая ее очередной счет, он обратил внимание на слишком большую сумму.
— Ты не могла бы одеваться немного поскромнее? Ты же знаешь, что сейчас на такие вещи бешеные цены! — раздраженно сказал он наложнице, примерявшей новое платье перед зеркалом. Вместо того чтобы кротко промолчать, Ю-фэй вдруг рассердилась, топнула ногой и в довершение всего швырнула ему в лицо этот наряд из тяжелого атласа с золотой вышивкой.
Чан уже давно навел справки: недаром он дневал и ночевал на бирже. Полученные сведения ужаснули его — цены на шелк, атлас, хлопчатобумажные ткани за последний месяц выросли почти втрое. Деньги через пару недель превратятся в бумажки и будут годиться только на растопку. Надо действовать. Удобный случай — приобрести политический капитал на обесцененные деньги. Он немедленно отправился в банк и потребовал выдачи всей наличности со своего счета. «Купюрами помельче», — приказал он. Уложив деньги в небольшой саквояж, Чаи Кай-ши сел в троллейбус и поехал на Мольер-рю. В троллейбусе было пусто — к этому нововведению в городе еще не привыкли. Чану не сиделось, он едва дождался своей остановки.
Теперь Чан Кай-ши глядел на яркое пламя в камине, ловил его отблеск в глазах Сунь Ят-сена, спокойно выжидавшего, когда же гость объяснит причину своего прихода. Но Чан Кай-ши не спешил. Он намазал вареньем кусочек поджаренного хлеба и стал жадно жевать, запивая крупными глотками чая. Сунь вдруг ощутил острый голод — в кафе он почти ничего не ел, но едва он принялся за еду, как Чан порывисто поднялся с места.
— Я пришел в ваш дом, сяньшэн, по зову сердца.
Сунь Ят-сен с удивлением и легкой насмешкой посмотрел на Чан Кай-ши.
— Я знаю, сяньшэн, сколь тягостно для всех нас переносить потери. А Гуанчжоу — большая потеря. Но ведь борьба на этом не окончена, не так ли? И я, с вашего позволения, тоже участвую в ней. Чан Кай-ши ничего не умеет делать наполовину, сяньшэн, — этой борьбе он решил посвятить всю свою жизнь. Когда-то я говорил вам об этом. Но мне кажется, что, не поручая мне ответственных дел, вы высказываете мне тем самым недоверие. Я не обижаюсь — интересы революции превыше всего. Я знаю, что теперь вы готовите новое выступление, направленное против Чэнь Цзюн-мина. Я готов идти в бой в любую минуту, а пока… — Чан Кай-ши торжественно поднял со стула свой саквояж, — пока я принес деньги, все, что у меня есть. Оружие стоит денег, а касса Гоминьдана пуста… — Чан Кай-ши театральным жестом открыл саквояж и поставил его к ногам Сунь Ят-сена. Сунь, пораженный, смотрел на пачки ассигнаций. Только сегодня утром он ломал голову над тем, где раздобыть денег на поездку своих эмиссаров в Нанкин и Гонконг, на оплату счетов за доставку из Японии нового орудия марки «арисака». Нет, определенно, он был несправедлив к молодому офицеру!
— Благодарю от всего сердца, дорогой Чан Кай-ши! Ценю ваше бескорыстие!
— Революция для меня дороже всего, — с наигранной скромностью произнес Чан.
Проводив Чан Кай-ши, Сунь вышел в сад. Темно, сыро, прелые листья под ногами. Хотел бы он знать, что привлекает в революцию таких людей, как этот. Честолюбие, стремление к власти, корысть или в самом деле ими движут патриотические чувства?
Сунь Ят-сен вошел в гостиную. На тумбочке, вплотную придвинутой к полураскрытому окну, стояла одинокая синяя чашка с холодным, еще утренним кофе, а рядом с ней Сунь Ят-сен увидел новенькую библию на китайском языке.
— Что ты там рассматриваешь, Вэнь? — спросила Цин-лин, появляясь в дверях. — А- а, библия… Это отец прислал.
Книга была дорогая, с прекрасными иллюстрациями.
— Куда ты эту библию пристроишь? Опять в приют Святого Иоанна? — сказал Сунь, рассматривая коричневый кожаный переплет.
— На этот раз я подарю ее господину Чан Кай-ши, он любит подарки такого рода, — засмеялась Цин-лин. — Ну, рассказывай поскорее, какие у тебя новости?
Сунь только и ждал этого вопроса. Самым замечательным сегодня было известие о прибытии в Пекин нового полномочного представителя Советской России господина Иоффе.
— …И открою тебе секрет, Цин-лин: советский дипломат побывает у нас в Шанхае. Разумеется, не с официальным визитом — ввиду враждебных отношений Севера и Юта это пока невозможно.
— Он будет здесь проездом?
— Да, по пути в Японию. Туда мы тоже пошлем своего человека, скорее всего Ляо Чжун-кая, — сказал Сунь и вздохнул. — Я и сам бы съездил на острова, хотя бы на недельку…
— Хочешь кого-нибудь повидать в Токио?
— Ты угадала — очень хочу. — Сунь поднялся из-за стола. — Пожалуй, пойду к себе, завтра у меня встреча с крестьянами из Хунани, надо принять их как следует.
— Так кого бы ты хотел повидать в Японии, Вэнь?
— Одного старого друга, мы с ним не виделись вечность, — Миядзаки Торадзо.
В тот самый день, когда между Сунем и Цин-лин состоялся этот разговор, Торадзо стоял в дверях своего дома в предместье Токио и сосредоточенно наблюдал, как хлопья снега устилают каменные плиты дворика и лепятся на голых ветвях яблонь.
Одет Миядзаки легко, не по погоде: халат без подкладки, старые деревянные гэта на босу ногу. Но Торадзо не чувствует холода и сырости. Попыхивает трубочкой, вырезанной собственноручно из корневища старой вишни, и предается раздумьям. Торадзо давно удалился от дел — вот уже два года, как он тяжело болен, а кому нужен больной человек? И как-то незаметно, обретя свободное время, пристрастился к поэзии. Это скрашивало его почти отшельническую жизнь. Вот и теперь, едва лишь первые строфы нового стихотворения стали складываться у него в голове, как все его существо обратилось в зрение и слух. Голый сад, блестящие, с подтаявшим снегом, каменные плиты, серая утренняя дымка на востоке приводили его в необычный трепет.
Он беззвучно шевелил губами, дальше не клеилось. Не стоит и стараться. Раз не получается, надо отложить до следующего раза.
Миядзаки вынул изо рта потухшую трубку, тщательно выколотил ее и возвратился в дом. Там было тепло. В кабинете в чугунной жаровне пылали угли, на столике — скромный завтрак. Торадзо нехотя съел полчашки остывшего риса и отложил палочки. Сегодня ему нездоровится сильнее обычного. Пожалуй, придется отложить намеченную поездку в храм Двенадцати будд. Жена уехала на Кюсю, в их родовое поместье — старый обветшалый дом, окруженный столетними ветлами. Он достался Торадзо по наследству, как единственному оставшемуся в живых из рода знатных самураев Миядзаки. Жена пишет редко, да и то лишь о сыне. Не думал он, что на склоне лет останется в одиночестве. Горькая доля! Теперь он сочиняет стихи для себя, да еще изучает буддийские догмы, с которыми впервые основательно познакомился, участвуя в выработке «Двадцати одного требования» Японии к Китаю. Мало кому известно, что это Миядзаки принадлежит идея выдвинуть Будду на должность священного патрона японского воинства.