Галина Липатова – Удача близнецов (страница 72)

Луиджина плеснула на вафельницу новую порцию теста, сказала:

– Вам повезло. Немногие аристократы так заботятся о своих внебрачных детях.

– В Плайясоль так принято – не давать бастардам своего имени, но воспитать достойно, и их матерей содержать, если они незамужние, – пожал плечами паладин. – Мы народ горячий, так что дети на стороне у многих знатных сеньоров случаются и по старому обычаю всем бастардам одна судьба – в паладины или инквизиторки. Если, конечно, у аристократа есть другие дети. Если нет – то можно и на наследование рассчитывать.

Молодая женщина вздохнула, отломила кусочек вафли:

– Хорошая традиция. Не то что у нас… мой-то ни сантима матушке на мое воспитание не дал, и признавать не захотел. Пришлось ей по суду проверки по крови добиваться и по королевскому уложению возмещения требовать. Суд обязал отца заплатить ей два эскудо с половиной, этого хватило, чтоб мне образование получить хорошее. Да и то он эти невеликие для него деньги четыре года отдавал, по двести-триста реалов в месяц… О, вафли хорошие стали получаться. Хотите попробовать?

Она протянула ему еще горячую, хрустящую вафлю. Андреа с трудом оторвал руки от комка теста:

– Спасибо, только у меня руки в тесте, сейчас вытру…

– Да не надо, так кусайте, – улыбнулась Луиджина, и Андреа решительно откусил. Луиджина, завороженно глядя в его глаза, скормила ему всю вафлю, и оба опомнились, только когда ее пальцы коснулись его губ. Она отдернула руку, Андреа отвернулся, чувствуя, как у него пылают уши, и яростно принялся мять тесто.

Луиджина сунула вафельницу в печь, сказала, не оборачиваясь:

– Простите… Сама не знаю, что это было. Неужели чары на меня тоже начали действовать?

– Нет, – вздохнул паладин. – На меня они не могут действовать, а я чувствую то же, что и вы. Это не чары. Не фейские чары, во всяком случае…

Звон колокола проникал в окно кухни, напоминая о том, что времени мало, надо торопиться, но очарование он не мог смыть. Андреа понял, что впервые за свою жизнь влюбился по-настоящему, и от осознания этого ему захотелось плакать.

Луиджина стукнула вафельницей, скинула с нее свежую вафлю и налила новую порцию теста:

– Я… Чувствую, что меня тянет к вам, хотя я знаю – нельзя. Что же это, если не здешние клятые чары? Ведь еще утром, когда я вас встретила, такого не было. И вообще со мной такого раньше не было. Бывали в моей жизни мужчины, но никто… никто из них не смотрел на меня так, как вы. И ни о ком из них я не думала того, что думаю, глядя на вас.

Паладину очень хотелось спросить, что именно она думает о нем, но он промолчал. Тесто наконец начало отлипать от пальцев, и слепилось в гладкий, маслянисто блестящий желтый ком.

– Кажется, оно готово, как думаете, сеньора Луиджина? – как мог спокойнее спросил он.

Она подошла ближе, потыкала в тесто пальцем:

– Готово… сейчас его надо раскатать, вмешивая орешки и изюм, потом скатать в колбаски и нарезать… Разделите на четыре куска и…

Он повернулся к ней, и их лица оказались так близко друг к другу, что они ощущали жар дыхания… и Андреа сам не понял, как так вышло, что он уже целует ее мягкие, податливые губы, а она крепко обнимает его за плечи…

Грудь Луиджины наощупь оказалась далеко не такой маленькой, как выглядела, по крайней мере Андреа вполне почувствовал ее мягкую округлость сквозь одежду, когда она к нему прижалась.

Заскрипела задняя дверь, и они отпрянули друг от друга. Вошедший Лорано ничего не заметил, а раскрасневшееся лицо Луиджины отнес на счет печного жара.

– Еле у себя нашел немножко апельсинового, – сказал он, показывая маленький горшочек. – О, а у вас уже и вафли жарятся. И пахнет как вкусно! Помощь требуется?

Андреа этим предложением тут же воспользовался:

– Может, вы с сеньорой Луиджиной будете печенье раскатывать, а я вафли жарить? Сковородка все-таки тяжелая…

Луиджина быстро глянула на него, но возражать не стала. А может, тоже подумала, что так будет лучше: по крайней мере меньше соблазна.

Втроем дело пошло быстро, и вскоре на столе на одном блюде высилась горка желтого печенья, а на другом – стопка поджаристых вафель.

– Вот всё и готово, – сказал паладин, оглядев результаты трудов. – Но самое трудное впереди. Вы вдвоем накрывайте в зале стол, только всю еду туда не сносите, мало ли. А я начну готовиться к призыву фейри. Это непросто, имени ее я не знаю, потому придется постараться, чтобы на зов явилась именно та, кто нам нужен… И да, в колокол уже звонить не надо, это может помешать призыву, так что приведите Альдо сюда. Когда явится фейри, вы, посвященный Лорано, должны будете трижды пригласить ее к столу. Надеюсь, она не откажет, иначе снять чары будет очень сложно… и долго, боюсь, не все жители села выдержат столько времени…

Он снял фартук, надел камзол и кафтан, намотал на запястье четки и начертил посреди зала траттории ножом круг. Луиджина и священник отодвинули один из столов ближе к середине, постелили на него скатерть и расставили миску с ризотто, блюда с печеньем и вафлями, горшочек с вареньем и кувшин кипяченого молока с медом. Потом священник пошел за студентом в церковь, а Луиджина зажгла светильники.

Кавалли начертал знаки призыва, вкладывая в них силу. По правилам положено было устроить жертвенный дар, но сейчас он этого делать не стал. Закончив круг, он взял обычную оловянную ложку и простую кружку на кухне, вышел из траттории на площадь. Солнце еще не зашло, но стояло довольно низко, так что надо было спешить, пока день не закончился. Зачарованные люди на площади спали, оглашая всё вокруг диким храпом и хрюканьем, и паладин незамеченным дошел до колодца, поднял ведро и набрал в кружку воды. С клумбы возле траттории наскреб ложкой земли, вошел в зал и приступил к самому ритуалу призыва. Насыпал земли на один из знаков:

– Этой землей, из которой прорастает здесь всё, призываю тебя, фея, живущая среди этих холмов, та, что приходила сюда после полудня в день минувший.

Затем налил на другой знак воды:

– Этой водой, дарующей жизнь всему здесь, призываю тебя, фея, живущая среди этих холмов, та, которую люди изгнали отсюда после полудня в день минувший. Приди на мой зов, фея, наложившая чары на тех, кто живет на этой земле и пьет эту воду, на тех, кто изгнал тебя, на тех, кто обидел тебя.

Почувствовал, как дрогнула Завеса. Фея услышала призыв, но придет ли – зависело от того, насколько она заинтересуется призывом.

– Заклинаю тебя Равновесием, что было нарушено, Равновесием, что должно быть восстановлено, Равновесием, что должно быть соблюдено. Призываю тебя силой Сияющей, Той, что защищает людей, какими бы они ни были.

Завеса раскрылась, линии круга засветились серебристым сиянием, и в нем появилась невысокая стройная женщина, очень худенькая, в искрящихся легких одеждах и с призрачными стрекозиными крыльями за спиной. Ее длинные волосы бледно-золотистого цвета струились до самых пяток, а огромные глаза горели зеленью и синевой. Сильфа, высшая фейри, обитательница анконских холмов и лесов, из фейского народа, в давние времена почитавшегося местными жителями.

Ее голос оказался глубоким, пронизывающим до костей, хотя и был негромким:

– Ты звал меня, служитель Сияющей, Страж Границ и Пределов. Звал, не зная имени, не устроив дара. Ты думаешь, я послушаю тебя?

Кавалли молчал. Вместо него отозвался священник:

– Он звал тебя для нас. Мы просим тебя смилостивиться и отведать нашего угощения, светлая фея. Наш дар тебе – этот стол.

Фея посмотрела на него, ее огромные глаза сощурились:

– Служитель Искусного, обитатель этого места… ты был наказан мною, как и все здесь, наказан справедливо, а теперь предлагаешь дар и просишь милости?

– Да, прошу, светлая фея. Отведай нашего угощения, окажи милость.

– Ты думаешь, я сниму за это чары? – рассмеялась фейри, и ее крылья мелко задрожали, просыпая радужную легкую пыльцу. – Наивный. Ах, люди… какие вы глупые. Сначала, слепые от жадности, гоните, потом зовете. Или мои чары уже научили вас любви к ближним?

– Я всего лишь прошу тебя отведать нашего угощения, светлая фея, – священник поклонился ей, как в здешних краях принято кланяться знатным дамам. – Садись за стол, вкуси даров, мы готовили их для тебя.

От приглашения, высказанного трижды подряд, мало какой фейри способен отказаться. Другой вопрос, захочет ли эта фея снять чары…

Она махнула рукой, вышла из круга и села за стол, на скамью, застеленную узорчатым покрывалом, которое Луиджина нашла в задних комнатах среди вещей трактирщика. Втянула маленькими ноздрями запах свежих вафель и молока с медом, тут же зачерпнула изящной ручкой целую горсть ризотто и с неожиданным проворством сунула ее в рот.

– Вку-усно, – глаза фейри разгорелись, как сине-зеленые звезды. – Хороший дар, щедрый дар!

Уничтожив большую миску ризотто, фея припала к кувшину с молоком и медом, заедая его вафлями с апельсиновым вареньем и рассыпчатым печеньем-крумери. Очень быстро на столе осталась только пустая посуда, а сытая и довольная фея откинулась на спинку скамейки, поглаживая узкими ладошками округлившийся животик.

– Порадовали. Что же вы не порадовали так меня в день минувший? – уставилась она на священника.

Вместо посвященного Лорано ответил паладин:

– Селяне провинились перед тобой, но ты уже довольно наказала их за жадность. А посвященный Искусного, хоть и один из них, пострадал незаслуженно. Ты наслала чары на всё село, не разбирая, кто виноват, кто нет. Равновесие нарушилось в другую сторону. Ты ведь чувствуешь это, сильфа.