Галина Липатова – Летние учения (страница 10)

Чашу взял Артурэ:

– Ну… Я, Артурэ Маринеску, из мещан города Сибиу – оттуда как раз и происходят знаменитые ингарийские седла и прочая сбруя. И мои предки этим и занимались. А мне не хотелось всю жизнь кожи для седельщиков мять и дубить, я и ушел из дому, с отцом поругавшись. Сначала было подмастерьем к кузнецу пошел, а потом в паладинский Корпус.

Следующим оказался мартиниканец Камилло Папалотль. Он понюхал отвар, отпил немного, тяжко вздохнул:

– Я, Камилло из клана Папалотль, пошел сюда не по своей воле, а по дедовскому приказу. Потому что не пожелал жениться на ком велено. У нас в Чаматлане до сих пор во многих кланах старейшины решают, кому с кем в брак вступать, и мнением младших на этот счет не очень-то интересуются. Вот и мне нашли невесту, а я другую любил. Мы сбежали вместе, добрались до Куантепека, и там в первой попавшейся церкви упросили священницу нас поженить. А потом поехали в Ольянтампо, чтобы уплыть в Фарталью… но нас перехватили, когда мы на корабль садились. Не только моя родня, но и братья Джулии… Началась резня, я был ранен, а Джулия погибла. Хотел умереть, но мне не дали. Потом, когда я выздоровел, дед опять попытался заставить меня жениться на выбранной невесте. Я отказывался и вообще хотел с собой покончить. Тогда дед сдался, но потребовал, чтоб я ушел в паладины. Чтобы не навлекать на клан обиду со стороны семьи невесты. Я и ушел…

Младшие паладины и кадеты с сочувствием на него смотрели – раньше он не делился этой историей, знал ее только Ринальдо Чампа, его наставник и соотечественник. Сосед Камилло, тоже мартиниканец, с сочувствием пожал его плечо, взял чашу:

– Я, Эмилио Уапанка из Вилькасуамана, здесь потому, что дал такой обет, когда моя младшая сестра так тяжко заболела, что даже магией ее исцелить не получалось. Я попросил Мать и Деву о чуде, и поклялся взамен посвятить свою жизнь служению богам. Сестра через два дня выздоровела, и я пошел в Вилькасуаманскую канцелярию, подал прошение о приеме в кадеты… Не пожалел об этом ни разу. Правда, трахаться хочется иной раз безумно…

Кавалли взял у него опустевшую чашу, черпнул из котла и отдал кадету Карло. Все с любопытством повернулись к нему. Под этими взглядами Карло сильно смутился, дрожащими руками поднес чашу к губам, отпил, проглотил, помялся и сказал:

– Я, Карло Джотти, из доминского рода Джотти, остался сиротой в десять лет. Мои родители погибли в кораблекрушении, и меня забрала к себе бабушка. Хотела, чтобы я тоже семейным делом занимался, как отец и дядья с тетками, в торговую академию отправила, а я учиться не хотел ничему, только развлекаться. И когда ей моих векселей на сорок эскудо принесли, она меня сначала выпорола, а потом в доме заперла. Хотела вообще сначала в монастырь, но потом пожалела, и устроила в Корпус. Внесла пожертвование на триста эскудо – почти всё мое наследство, что после родителей осталось…

Он опустил голову и быстро сунул чашу Джулио. Тот неожиданно для всех мяться не стал, смело допил, что осталось, и сказал:

– Я, Джулио Пекорини, сын маркиза Пекорини, попал в Корпус потому, что родители отчаялись меня хоть к чему-то пристроить. В нашем роду издавна безделье не приветствуется. А я ничем заниматься не хотел и ничему учиться тоже. Меня было в университет определили, право изучать. Я на лекции не ходил почти, зато каждый день по веселым домам, как вот Карло. Только я векселей не на сорок эскудо надавал, а на целых сто... Вот матушка и упросила его величество меня в Корпус принять.

Все остальные тихонько захихикали, кроме Робертино и Оливио. Джулио опустил голову и протянул чашу Кавалли. Тот забрал у него чашу и передал Чампе. Мартиниканец протер ее платком и уложил в шкатулку. А Кавалли сказал:

– Теперь – укладывайтесь и спите.

Младшие паладины и кадеты послушно принялись укладываться на циновки, и кто-то спросил:

– А как же испытание?

– Это и есть испытание, – Кавалли выплеснул остатки отвара из котла в огонь. Взметнулось облако густого пара, тут же Филипепи черпнул маны и выпустил ее резким ударом, разогнав этот пар по всей площадке. Пар накрыл всех и каждый успел его вдохнуть. И они заснули, едва успев умоститься на узких циновках. Старшие паладины обошли площадку, вглядываясь в лица учеников, потом и сами разложили у погасшей жаровни по циновке и улеглись на них.

Глядя в звездное небо, Кавалли задумчиво проговорил:

– Что-то боюсь я… вдруг кто-то из них не сможет пройти испытание духа.

– С чего бы? – отозвался Филипепи, ворочаясь. – Смогут. Даже баран Джулио, я думаю. По-моему, он упертый, и правда как баран, ха. Упертый в хорошем смысле.

Чампа поерзал на своей циновке, вздохнул:

– Ему бы к этой упертости еще сообразительности чуть побольше. Лень он, к его чести, побороть сумел, хоть и под угрозой отправки в монастырь. Но соображает он, прямо скажем, не слишком хорошо.

Филипепи снял берет, сложил и сунул за пояс, положил руку под голову:

– Когда припекает – соображает он очень неплохо. Помнишь ведь историю с лабиринтом и сидом-соблазнителем? Джудо тогда сказал, что именно Джулио первым допер, что и как делать надо.

Чампа повеселел, хихикнул:

– Это да. Хотя, конечно, кровавые мозоли старинными железными панталонами он себе натер тогда такие, что два дня тренироваться потом не мог. Карло хоть сообразил поверх белья надеть… Андреа, знаешь, я думаю – зря ты боишься. Пройдут. Да и потом – хоть кто-то на твоей памяти испытание духа провалил?

– Бывало. Почти в каждом наборе бывает такое, просто ты еще молодой, у тебя это первые ученики, ты с этим еще не столкнулся… – Кавалли вздохнул. – Конечно, если кто не справится – значит, такова судьба. Но все равно мне тревожно. Они мне как дети... Да что – «как»…

– Это верно, – Филипепи все еще крутился на циновке, устраиваясь поудобнее. – Дети. Своих-то у нас нет и не будет… Тебе, Ринальдо, конечно, повезло, у тебя дочка есть. А у нас только ученики.

Мартиниканец невесело улыбнулся:

– Скажешь тоже – «повезло». Нет, конечно, в каком-то смысле повезло. Люблю я ее... А что до «повезло»… У нас ведь обычай договорных союзов ради детей не просто так до сих широко распространен. Мы все в довольно тесном родстве состоим, в старые времена не положено было брать супруга из другого царства, и даже сейчас на такое многие ревнители традиций косо посматривают. Вот старейшины и устраивают браки так, чтоб подобрать супругов из не слишком близких семей. И оставить потомство – обязанность каждого мартиниканца и мартиниканки, поэтому-то даже те, кто желает стать паладином, инквизиторкой или уйти в монастырь, должны перед тем выполнить свой долг. Если союз не брачный, а договорной, как у меня было и у Тонио с Эннио, то сыновья остаются в клане мужчины, а дочери принадлежат клану женщины. Так что моя Розалина – не Чампа, а Теночак. И я в ее воспитании вообще не должен был никакого участия принимать, это дело ее клана, а мне разрешили видеться с ней – и то счастье.

Андреа Кавалли на это сказал:

– Все равно я тебе завидую по-доброму. У меня вот только племянники... Зато много, целых пять – два мальчика и три девочки, – он повеселел. – И ученики, конечно же.

Он полез в карман и достал серебряную бонбоньерку. Выковырял из нее маленькую пастилку и сунул в рот.

– Пойду за ними, пригляжу. Вдруг что не так пойдет и кого-нибудь выводить придется. Все-таки они в первый раз…

Чампа протянул к нему руку:

– А знаешь, я пожалуй тоже. Давай и мне. Да и, может, кого из чаматланских встречу.

Получив пастилку, он ее разжевал, улегся поудобнее:

– Валерио, ты сам-то? Пойдешь?

Филипепи призадумался, потом сказал:

– Эх, ладно. И я пойду, хоть и не люблю я это дело… вечно мне там родня является... Но пойти надо. Что-то как-то я за Ренье опасаюсь, не было в нем уверенности в себе. Ясное дело, вмешаться мы не можем, но все-таки… Надо присмотреть.

Он достал свою бонбоньерку и вытряс из нее пастилку, раскусил.

– Ну, парни… с нами милость Девы. Спокойной ночи.

И все трое почти тут же и заснули.

Оливио

Этот сон отличался от обычных снов – это Оливио сразу понял. Странное было ощущение: всё вокруг реально и ощутимо, но в то же время ты знаешь, что спишь, и это происходит с тобой в каком-то другом плане бытия. А главное – что бы ты тут ни сделал и какие решения бы ни принял – ничего не отменится при пробуждении.

Оливио сидел на каменной старинной лестнице, что спускалась от южных Морских ворот Кастель Вальяверде прямо к морю. Нижние ее ступени скрывались под водой, и Оливио знал точно – дальше, на глубине пятнадцати футов, они переходят в дорогу, а дорога ведет к руинам древней таллианской столицы – Алданиуму, погрузившемуся в морскую пучину во время Великого Южного Землетрясения. Тогда-то и появились острова Кольяри, длинной цепью протянувшиеся вдоль Плайясольского побережья – их вынесло со дна морского, когда Алданиум превратился сначала в лагуну, а потом в залив. В ясную погоду в полдень с лодки можно было увидеть на дне Вальядинского залива и остатки дороги, и обросшие ракушками, водорослями и кораллами руины. Когда Оливио был еще подростком, он любил выйти в море на своей маленькой лодочке и подолгу смотреть в эти глубины. Мечтал, как станет моряком, знаменитым капитаном и когда-нибудь откроет какой-нибудь затерянный город или удивительный остров.