Галина Липатова – Летние учения (страница 12)

– М-м-м… дедуля, и это… это и было испытание духа?

Старший паладин вынул мундштук изо рта, выпустил колечко дымка:

– В каком-то смысле, Жоан. Что удивляешься? Ты-то уже прошел свое испытание и сделал окончательный выбор – тогда, на планинских болотах. Дева отметила тебя. А теперь это был просто мистический сон, в какой мы иной раз ходим, желая какое-нибудь откровение получить, знание особенное, опыт или что еще в таком же роде. Иногда требуется, со временем сам убедишься.

Жоан жалобно сказал:

– Так я ведь всё забуду, что в этом сне о будущем узнал. В чем тогда смысл?

– Как сказать, – дедуля снова затянулся и опять выпустил дымок. – Знание о будущем – да, забудешь. Нечего человеку знать заранее свою и чужую судьбу, неправильно это. Да и всё измениться может, ты ведь только одну вероятность увидел. Так что оно и к лучшему, что забудешь. А вот чувства, переживания – нет, они-то с тобой останутся. Ну и опыт приобретенный, конечно. Ты думаешь, я тут сейчас просто так сижу, снюсь тебе? Мне Андреа написал, когда у вас будет испытание, так я и решил тоже в мистический сон сходить, с тобой увидеться, заодно поглядеть, как ты справишься. Рад за тебя.

Он метко сбил пепел с палочки в камин:

– А теперь давай, укладывайся вон там, на диванчик, да засыпай уже обычным сном. Для первого раза с тебя достаточно. А я схожу с Андреа еще пообщаюсь. Давно мы с ним не виделись…

И Жоан послушался, переместился на диванчик, подсунул под голову мягкий валик и провалился в обычный крепкий сон с сумбурными сновидениями.

Робертино

По запаху он понял, что за «чай» заварил им всем Кавалли. По крайней мере опознал несколько ингредиентов. Потому и ожидал чего-то подобного. Все-таки сочетание экстрактов трав, проясняющих сознание, с такими, которые вводят в крепкий сон, явно должно служить какой-то особенной цели. К тому же были и ингредиенты, которые он не сумел распознать.

Но все равно, оказавшись в реальности этого сна, Робертино не сразу осознал, что это все-таки сон, пусть и непростой.

Он очутился дома, в Кастель Сальваро, в маленькой гостиной собственных покоев. Здесь всё было так, как он помнил, только добавились обитый черным бархатом диванчик с кучкой пестрых подушек, и еще одно кресло у камина. На спинке этого кресла висела пушистая ажурная шаль – такие вязали в Верхней Кесталье, в городке Азурия, из нежнейшего шейного пушка тамошних белых коз. Робертино подошел к этому креслу, взял шаль за край и поднес к лицу, вдохнув едва уловимый запах лаванды и можжевельника. Заметил свое отражение в зеркале над каминной полкой. Он был одет в кестальский кафтан своих родных гербовых цветов, и возраста был своего, настоящего. А вот прическа – другая, он даже пощупал затылок, чтобы убедиться, что хвоста нет и волосы коротко острижены. По кестальским обычаям это было очень важно – здесь разные прически означали разный статус, и длинные волосы кестальские мужчины могли носить только если они были паладинами, магами и наследными донами. А значит, он почему-то перестал быть паладином… И вдруг Робертино сообразил, что это хоть и сон, но не простой, и здесь всё – каким-то образом настоящее. И что бы он тут ни сделал – оно будет иметь значение для той, другой реальности, в которой он сейчас спит на верхней площадке старой башни.

Он оглянулся. В гостиной никого не было, но все равно чувствовалось чье-то присутствие. Робертино вышел в короткий коридорчик, куда выходили еще четыре двери. За одной из них была маленькая мыльня с сортиром, за тремя другими – жилые комнаты. Он толкнул одну из дверей – за ней оказалось что-то вроде кабинета со шкафами, полными медицинских книг, заваленным бумагами столом и отдельным столиком с большим гномьим микроскопом и парой ящичков с пробирками и предметными стеклами. Он подошел к письменному столу и раскрыл толстую книгу для записей. Его почерком там были записаны наблюдения за ходом беременности и подробное описание родов с последующим наложением швов на разрывы, как внутренние, так и наружные. Последние записи касались уже развития ребенка и восстановления роженицы. Женщина, о которой шла речь, в этих записях называлась «моя донья». Возможно, она фигурировала и под другими именами, но Робертино не стал перечитывать все заметки. Другие бумаги на столе были посвящены исследованию сердечной болезни отца и методам ее лечения, как обычным, так и магическим. Робертино аккуратно сложил бумаги обратно, закрыл книгу и вышел из кабинета. Чувствовал себя странно: он знал – это его кабинет, его записи, судя по датам – за целый год, причем год будущий. Но при этом всё было для него словно внове, как будто он попал в чужое помещение.

Открыл дверь, за которой должна была быть его спальня.

Там и была спальня, только обстановка в ней оказалась другая. Другой ковер на полу, другие занавеси на окнах, и другая кровать – намного больше, чем он помнил. Он подошел, раздвинул балдахин… и замер, охваченный целой бурей эмоций.

На свежих простынях, укрытая до пояса атласным одеялом, лежала в дремоте молодая женщина с кожей цвета топленого молока, с длинными каштановыми косами. Ее глаза были прикрыты, а на пухлых губах застыла безмятежная улыбка. Она лежала на боку, придерживая рукой голенькую смугленькую девочку не старше двух месяцев от роду, которая жадно присосалась к ее небольшой округлой груди.

Робертино сел на край постели, протянул руку – погладить эти нежные плечи дремлющей женщины, коснуться пальцами головки младенца, покрытой легким темным пушком… и застыл.

Прошептал:

– Но разве это возможно?

– Возможно. Ты ведь желаешь этого, Роберто, – с другой стороны кроватного балдахина появилась его мать. – Я-то знаю... Прямо сейчас ты можешь сделать такой выбор – отказаться от обетов, вернуться домой и жениться на той, которую так любишь. Она согласится – ты нравишься ей, а любовь к ней придет сама… Ты сможешь сделаться доном Альбино, стать отцом и прожить счастливую жизнь рядом с теми, кто тебе дорог.

Робертино задумался, глядя на дремлющую Луису. Сердце бешено колотилось, а горло перехватило так, что он не мог вдохнуть. Он чувствовал – и правда, сейчас он может сделать окончательный выбор, без всяких последствий… или все-таки с последствиями?

– Мама… Я ведь посвященный – по вашему обету. Что будет, если я сейчас откажусь от посвящения? Мои дети… должны будут выполнить обещанное вместо меня? Как пришлось мне – вместо вас?

Она молчала, не глядя на него, и Робертино понял – он прав.

– Значит, все-таки должны будут, – с грустью сказал он. Закрыл лицо руками, чувствуя, как подступают к глазам слезы. – Какой тяжкий выбор. Отказаться от своих обетов, но обречь на них кого-то из своих детей. Или не отказываться – и прожить жизнь в служении, не зная любви и радости отцовства… Матушка. Вы сами… я знаю, какой выбор сделали вы – но я не хочу, чтобы кто-то платил за меня. Простите меня за такие слова. Но я не могу. Пусть Луиса найдет свое счастье с другим, и ее дети сами выберут свой путь.

– Прости меня, сынок, – донья Маргарита отвела его руки от лица и поцеловала в лоб. – Прости меня.

– Я не виню вас, мама. Иначе бы меня ведь не было вообще, – Робертино посмотрел в ее темные кольярские глаза. – Я люблю вас и с радостью исполню ваш обет… потому что теперь это и мой обет тоже.

Она кивнула, отступила за балдахин. Робертино снова посмотрел на спящую Луису, тяжело вздохнул, встал с постели и покинул спальню.

Когда он вошел в гостиную, первое, что увидел – собственное отражение в каминном зеркале. Оно отразило молодого паладина в отлично сидящем мундире, с аккуратной паладинской прической и очень грустным синим взглядом. Робертино посмотрел на кресла у камина – их по-прежнему было два, но азурийской шали на спинке одного из них уже не было, зато в этом кресле явно кто-то сидел. Робертино подошел, и совсем не удивился, увидев в нем своего наставника, старшего паладина Андреа Кавалли.

– Было нелегко, а? – спросил Кавалли.

Робертино кивнул, сел в соседнее кресло, уставился на огонь.

– Я так хотел отказаться, – признался он. – Почти было решился.

Кавалли молчал, задумчиво глядя на него.

– Сеньор Андреа… Я ведь правда мог отказаться, да? И это было бы действительно?

– Мог. И было бы действительно. Потому-то мы и проводим это испытание – чтобы все вы могли сделать окончательный выбор.

– А вы сами? Вам… трудно было решиться?

Кавалли пожал плечами:

– Я, как и ты, девственник, Робертино. Знал с детства: Корпус – моя судьба, другой для бастардов плайясольских донов не предусмотрено. Вот и постарался уберечься – ведь если чего-то не знаешь, то утрата этого не так и тяжела. И мне повезло не влюбиться в юности, так что решился я легко. Это потом меня любовь настигла, тогда-то я и пожалел впервые, что стал паладином. Но это хоть случилось, когда мне было уже сорок лет, легче было пережить. Эх… – он махнул рукой. – Такова жизнь, Робертино. Ты молодец, и я рад твоему выбору. А теперь – давай засыпай. Так проще выходить из мистического сна.

Робертино и сам почувствовал, как сон его одолевает. Свернулся в кресле калачиком и крепко заснул.

Тонио

Жаркое солнце стояло в зените, и над Куантепеком висела душная дымка озерных испарений – как обычно в это время года, перед началом сезона дождей. Поля уже взрыхлены, семена брошены в землю и ждут небесной влаги, чтобы бешено пойти в рост. Тонио наклонился над грядкой и потрогал серо-черную почву с вкраплениями мелких ракушек. Комочки рассыпались, но оставляли след на пальцах – а значит, утром уже выпадала роса, еще пара дней – и начнутся дожди. В старые времена жрецы Пернатого Змея всегда сами рыхлили и засевали священное поле во дворе двух храмов, чтобы из выращенной на нем кукурузы печь ритуальные лепешки для божества. Когда последний царь Куантепека Моанак Кугиальпа принял Откровение Пяти, предки Тонио одними из первых среди куантепекского жречества последовали за ним, и освятили свои два храма во имя Мастера и Судии, которым и служили с тех пор. Но маленькое поле между двумя храмовыми пирамидами засевали все равно из сезона в сезон, следуя древнему обычаю. И Тонио, когда был подростком, частенько махал на нем мотыгой или таскал на него озерный ил в корзинах, как и все его родичи. Все куантепекцы изначально были земледельцами, и старались не забывать об этом.