Галина Колоскова – Развод. Ты ответишь за всё, генерал (страница 5)

Антон следит за ней краем глаза. В тёмных глазах — одобрение. Как кинолог смотрит на хорошо выдрессированную собаку.

В душе в колокола бьёт тревога. Мы не зря оказались с ней в одной комнате. Уверена, что сейчас что-то произойдёт. Ветров не упустит такого шанса. Он должен публично оформить свой триумф. Унизить меня окончательно, чтобы отпали последние сомнения в том, кто здесь хозяин и кто имеет право на всё.

Он заканчивает разговор, делает несколько шагов в сторону кофейного столика. Все взгляды невольно следуют за ним. Разговоры стихают.

— Катя, будь добра, — говорит Антон громко, чтобы слышали все. — Налей мне кофе.

Он протягивает пустую фарфоровую чашку с гербом, что стоит только на его столе.

Катя бросает на него взгляд, полный подобострастного обожания, и принимает чашку. Тонкие пальцы словно нечаянно касаются его руки. Она поворачивается к кофемашине. Все движения театрально грациозны.

Смотрю на чиновников из администрации, увидевших Соколову впервые. Только что слюни на подбородки ни капают.

Она наливает кофе. Берёт серебряную ложку, кладёт точно две порции сахара — он пьёт именно так. Размешивает с нежным постукиванием серебра о фарфор. Золотой браслетик на тонком запястье тихонько позвякивает. Даже звуки вокруг неё шепчут призывно.

Все замерли. Жёны офицеров смотрят в пол, на свои бокалы, куда угодно, только не на эту сцену. Офицеры стараются сохранить нейтральные лица, но напряжение висит в воздухе.

Мне противно до тошноты, но встать и уйти — только сделать хуже.

Она подносит ему чашку. Он принимает, делает небольшой глоток. И ставит с грохотом на блюдце. Звук подобен выстрелу.

— Спасибо, Катюша, — громкий, бархатный голос, заполняет комнату. Антон кладёт ей руку на плечо. Жест начальственный, но… задерживающийся дольше положенного.

— Кофе отменный. Руки у тебя, я смотрю, не только ловкие, но и золотые. Даже удивительно, что жена прапорщика умеет готовить такой кофе. Молодец! Настоящая находка!

Он только, что не добавил «для меня». Но всё понятно и без этих слов. Тишина становится абсолютной. Гробовой. Можно услышать, как гудит кондиционер. Я чувствую, как двадцать пар глаз мгновенно переводятся с него на меня. Ждут взрыва. Ждут слёз. Ждут, чтобы я, наконец, поверила в то, что вижу, и сдалась или взбунтовалась.

Катя стоит, зардевшись, опустив глаза, но в уголках полных губ играет едва сдерживаемая торжествующая улыбка. Она — «находка». А что тогда я? Старая, вышедшая из употребления вещь?

Кровь отливает от лица. Руки становятся ледяными. Я чувствую, как по спине пробегает волна холода, смешанного со стыдом и яростью. Он сделал это. Публично! В присутствии всего моего мира! Он не просто изменил. Он выставил меня на посмешище. Он показал всем, что его молодая любовница — «молодец», а я… я просто немой свидетель!

«Не двигайся! Не сморгни. Дыши!» — командую себе. Смысла в коротком скандале нет. Выставить себя на посмешище? Кто-то может посчитает сильной, а кому-то покажусь истеричкой. В кругу генерала такое обращение с жёнами в порядке вещей. Не зря они отводят взгляды. Я уйду, но не сейчас. Позже…И на прощание так сильно хлопну дверью, что гарнизон вздрогнет, а Ветрова снесёт с трона ударной волной!

Поднимаю выше подбородок. Моё лицо — гладкая, холодная маска. Делаю несколько шагов вперёд. Каблуки туфель стучат по паркету в звенящей тишине. Подхожу к кофейному столику…

Глава 7

Подхожу к кофейному столику. Беру чистую чашку. Наливаю себе кофе. Мои движения спокойны, даже медлительны. Чувствую, как все смотрят на мои руки, ожидая, что они задрожат. Напрасно. Они не дрожат.

Беру ложку. Кладу в чашку один кусочек сахара. Аккуратно размешиваю. Звук ложки о фарфор кажется невероятно громким.

Поднимаю глаза. Сначала смотрю на Катю. Долго, изучающе, как рассматривают неопознанный, сомнительный предмет. Она первой не выдерживает тяжёлого взгляда, отводит глаза.

Затем поворачиваю голову к Антону. В его глазах читается удивление. Он ждал моих слёз, истерики, бегства. Всего того, что потом поставил бы мне в вину, как слабачке. Он не ждал… этого.

Я осторожно подношу чашку к губам, делаю крошечный глоток. И говорю. Ровным, достаточно тихим голосом. Хочу, чтобы всем пришлось напрячь слух в попытке разобрать мои слова, но в этой гулкой тишине меня слышно очень хорошо.

— Да, кофе и правда неплохой. Кофеварка у моего мужа отличная, даже кривыми руками ничего не испортишь, — ассоциация настолько очевидна, что у Ветрова падает челюсть, а жёны чиновников прыскают в кулак. Продолжаю с невозмутимо-участливым видом: — Жаль только, Катя, что вы перестарались с сахаром. Для этого сорта арабики две ложки — это варварство. Заглушает весь букет. Но что с вас взять?.. — Я делаю паузу, смотрю на неё с вежливым, почти сочувствующим сожалением. — Вам же не объяснили. Вам только сказали, сколько ложек положить. Исполнительность — это, конечно, похвально. Но вкус… вкус надо воспитывать годами. Или хотя бы иметь его изначально.

Я снова отхожу от стола, оставляя любовников в ступоре. Внимание с парочки переключается на меня. Тихим протестом я перебила их громкую пошлость. Офицерские жёны подавляют улыбки, прячась за бокалами. Кто-то кашляет. Антон смотрит на меня глазами, в которых впервые за много лет проскальзывает нечто, похожее на интерес. Не на любовь. На азарт. Как будто он обнаружил, что тихая мышка, которую он считал ручной, вдруг оскалила зубки.

Он медленно хлопает в ладоши. Один раз. Два.

— Браво, Вероника Викторовна. Как всегда, безупречный вкус и глубокие познания, — его голос звучит насмешливо. — Жаль, что в жизни не всё сводится к правильному кофе. Порой важнее просто… вовремя подать чашку.

— Вовремя — да, — соглашаюсь, выдерживая его взгляд. — Но ещё важнее — не перепутать, чья эта чашка. Иначе, можно обжечься о чужое имущество.

Наши взгляды скрещиваются, будто шпаги. В комнате слышен сдавленный вздох. Это уже не просто намёк на измену. Это открытый вызов. Я только что публично назвала Катю вороватой дурой, а его — неразборчивым хамом.

На лице Антона играет странная улыбка. Он не злится. Ему, кажется, даже нравится.

— Не беспокойся, дорогая, — слово «дорогая» звучит как оскорбление. — Я никогда ничего не путаю. И никогда не обжигаюсь. У меня кожа толще слоновой.

Улыбаюсь в тридцать два зуба на последнем слове, и все понимают причину моей безмолвной усмешки. Все с детства слышали страшилку, что мышь валит слона, вгрызаясь в ногу. Сравнение мужа может стать пророческим.

Приём продолжается в натянутой, фальшиво-весёлой атмосфере. Я остаюсь ещё на двадцать минут. Веду беседы на разные темы. Смеюсь в нужных местах. Я — идеальная генеральша. Но все теперь видят: это не смирение, а тихая, холодная ярость, обёрнутая в шёлк и улыбки.

Я наконец покидаю серпентарий в погонах. Выхожу в коридор. С удовольствием втягиваю в лёгкие воздух, не пропитанный тяжестью множества дорогих ароматов. Меня догоняет Лариса Петровна.

— Вероника, дорогая… — цепляется за рукав. — Как вы это выдерживаете? Он ведёт себя совершенно неподобающим образом!

— Терпение, Лариса Петровна, — отвечаю, высвобождая руку, — это единственная добродетель, которая требуется от жён мужчин с большими погонами. Разве нет? — на лице сплетницы полное разочарование. Я же внутренне усмехаюсь. Её муж непременно одобрит моё смирение и обязательно передаст слова Антону.

— Зря ты так, Вера. Поверь, я на твоей стороне в данном случае. Муж тоже. У него сложные отношения с Ветровым.

Очень трудно довериться хоть кому-то в свете происходящего. Качаю головой:

— Прости, Лариса. Хочется верить, но не могу.

Я ухожу, чувствуя пристальный взгляд в спину. Спускаюсь по лестнице. Шаги эхом отдаются в пустом подъезде. Дойдя до машины, плюхаюсь на холодное сиденье, закрываюсь. И только тогда позволяю себе зажмурить глаза и прислониться лбом к рулю.

Внутри всё дрожит. От унижения, от ярости, от бессилия. Я только что выдержала публичную порку. И всё, что смогла сделать — это парировать уколом про кофе. Смешно и жалко. Выезжаю за территорию гарнизона в сторону дачи. Останавливаюсь на обочине и только теперь могу дать волю слезам.

Смартфон вибрирует в сумочке. Достаю, смотрю на экран. Неизвестный номер. Что-то толкает ответить.

— Алло?

— Вероника, это Дмитрий, — его голос тёплый и твёрдый. — Я видел, как ты вышла. Был в соседнем здании. Мне всё рассказали.

Я замираю. Он видел? Он знает? В кабинете был человек, контактирующий с ним или даже работающий на прокуратуру? Перебирать в голове каждого из присутствующих, прямо сейчас, нет времени и желания.

— Рассказали? Что именно? Что я мастерски разбираюсь в сортах кофе?

— Рассказали, что твой муж — законченный подлец, а ты держалась, как королева. Но королевам иногда нужна помощь, Вер. Простые смертные вроде меня могут её предложить.

— Что ты предлагаешь, Дима? — спрашиваю я устало.

— Встречу. Не у себя в номере. В безопасном месте. Ты ведь уже готова слушать? Или тебе нужно ещё немного потерпеть?

В его голосе нет насмешки. Есть понимание с намёком на то, что я в последний момент струсила встречаться с ним наедине. И очередное предложение сделать правильный выбор.

Смотрю в темноту за лобовым стеклом. На отражение заплаканных глаз — огромных, пустых.