Галина Колоскова – Измена. Хроника предательства (страница 3)
Второе.
«Свободных машин нет».
Третье.
«15–17 минут».
Убираю смартфон.
Выхожу на проезжую часть.
Машины несутся мимо — плотно, зло, не желая замечать женщину в тонком пальто с лицом только что убитого человека. Поднимаю руку. Держу её, как флаг, как сигнал бедствия, как последнюю надежду.
Никто не тормозит.
Из-за поворота вылетает чёрный «Мерседес».
Замечаю его слишком поздно. Или он видит меня слишком поздно.
Волна воды, грязи, февральской мерзости накрывает меня с головы до ног.
Я застываю мумией, купаясь в отвратительной реальности ощущений.
Пальто. Оно было светло-серое, любимое. Теперь на нём тёмные разводы, вода стекает по подолу, капает на сапоги.
Волосы. Я мыла их утром, укладывала феном, потратила полчаса. Сейчас они висят сосульками —тяжёлые, холодные.
Лицо. Чувствую, как по щекам течёт… дождь или уже слёзы, не разобрать.
Сапоги. Замша. Две тысячи евро, подарок Романа на Новый год. Теперь в них хлюпает.
Машина уезжает.
С ненавистью смотрю ей вслед.
Медленно, очень медленно, сжимаю кулак. Поднимаю его вверх. Трясущаяся рука, мокрый рукав, размазанная по лицу вода.
— Спасибо! — кричу вслед негодяю. — Огромное спасибо!
Голос срывается. Я не ору — я плачу. Прямо там, на обочине, под серым небом, с кулаком, угрожающим в пустоту.
Плачу от злости. От бессилия. От того, что сегодня, кажется, весь мир решил надо мной поиздеваться.
И тут… «Мерседес» сдаёт назад.
Вижу, как загораются задние фары. Машина медленно, осторожно пятится, втискиваясь в карман рядом со мной.
Окно опускается.
Мужчина за рулём смотрит на меня.
Лет сорок. Может, сорок два. Тёмные волосы, на висках седина. Лицо усталое, с тенями под глазами, с морщинками у губ. Но глаза светлые. Серые или голубые — в этом свете не разобрать.
— Я идиот, — говорит он. — Простите. Садитесь.
Смотрю на него ошарашенно. На салон — кожа, дерево, запах дорогого мужского парфюма. На свою мокрую юбку, с которой на асфальт стекает вода пополам с московской грязью.
— Вдруг вы маньяк? — выдумываю причину отказаться.
Глупо. Смешно. Я стою в луже, похожая на утопленницу.Ко мне не приедеттакси.Я только что узнала, что муж мне изменяет.И шучу про маньяков!
Он смотрит на меня. Долго. Цепко. Так, что хочется отвести взгляд — и невозможно.
— Маньяки, — говорит он, — обычно не извиняются.
Парирую посиневшими от холода губами:
— Может, вы маньяк с хорошими манерами.
Он лезет в бардачок. Достаёт красную книжечку, протягивает в окно.
— Поляков Кирилл Эдуардович, помощник прокурора. Маньяков ловлю. В рабочее время, между прочим.
Смотрю на удостоверение. Фотография, печать, подпись. Всё по-настоящему. Бурчу:
— А не сидите в кабинете с кофе?
Жёсткие губы растягиваются, являя на свет белоснежные тридцать два зуба.
— Сижу. Но сегодня, видите ли, четырнадцатое февраля. День, когда даже маньяки отдыхают, а прокуроры работают за двоих.
Я не улыбаюсь.
Он смотрит на меня. Перестаёт шутить. В его глазах что-то меняется — усталость остаётся, но насмешка уходит.
— Садитесь, — говорит он тихо. — Пожалуйста, не дайте умереть от приступа совести, осознав степень собственной мерзости.
Я сажусь.
Салон тёплый. Пахнет зимой, кожей, спокойствием. Протягиваю руку, возвращаю удостоверение. Наши пальцы на секундусоприкасаются.
— Куда? — спрашивает он.
Я называю адрес.
— «Турандот», — повторяет он. — Хороший ресторан.
— Вы знаете, где это?
Он кивает.
— Бывал и не раз.
Выезжает на дорогу.
— У вас свидание? — спрашивает спокойно, будто интересуется погодой.
— У мужа.
Пауза. Я слышу, как работают дворники — вжик-вжик, вжик-вжик. Как шуршат шины по мокрому асфальту.
— Салфетки в бардачке, — говорит он, наверное с прицелом на будущее.
Я достаю. Вытираю лицо. Бумага промокает мгновенно, превращается в серый комок.
Пальто не вытереть. Бесполезно. Воспитанность бежит впереди мозга:
— Спасибо…—тому, кто превратил меня в мокрую крицу.
Пожимает плечами.
— Не за что.—Наверное, впервые встречает такую идиотку.
А я продолжаю юморить от нервов:
— Вы всегда подбираете мокрых женщин на дороге?
— Только в День всех влюблённых.— Давит улыбку.