Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 95)
– Совершенно ничего такого не значит, – прервал молчание хозяин дома. – Послушайте, вижу дело так. Дина интересна Муханову, простите великодушно, лишь физиологически. В музее его интерес связан с приработком: доступ к антиквариату. В церкви две ипостаси – первое, конечно, работа на ЧеКа, второе – руковождение хором, как увлечение. Остаётся выяснить, зачем приходил сюда. Но и то скоро узнаем. Приглашаю к столу.
– То есть как, скоро узнаем? Вы хотите сказать, что он снова заявится? – Диночка схватила Виту за руку.
– Чего ты всполошилась? – Вита взяла обе руки подруги в свои руки и заговорила, как с подопечными в классе, ласково и успокаиваюше. – Рассуди сама. Если придёт ЧеКа, вопросы возникнут ко всем нам. Ну, не масонская ложа тут собралась? Если к доктору придёт, Леонтий Петрович примет. Если твои опасения оправдаются, и он захочет вернуть Дину Таланову, никто тебя ему не отдаст. Здесь Лавр, здесь Константин. Скоро появится твой Сашка. Ты поняла меня, Диночка?
– Поняла. Только бы они в дверях не столкнулись.
– Давайте, давайте ужинать. Тётушка!
Все зашевелились, поднялись из-за стола. Девушки прошли на кухню. Леонтий Петрович стал расставлять чашки на блюдца, каждую переворачивал и смотрел клеймо с «цыплёнком-табака». Прежде, чем вернулась Вита с подносом, успел убрать в пузатую горку бумаги, негромко сказав сыну и Лавру: а дело-то скверное, дело – дрянь, в храме лазутчик.
Едва отужинали, прибежал Сашка. Весёлый, возбуждённый, в разговорах с другими поминутно ищущий взглядом Дину. Луковый суп и жарёха с грибами пришлись по вкусу полуголодному поэту. Сашка взахлёб рассказывал, как расплачивался со стариком-ценителем муз, раздавал долги по Москве, как отправлял открытое письмо матери с телеграфа. Один Сашка и веселился, ему не успели сказать про Муханова. Остальные, хоть и отвечали рассказчику вниманием, а всё же не могли сбросить напряжение в ожидании неприятностей.
Ближе к девяти вечера раздался звонок. Феня отворила дверь и скрылась на кухне, увидав, что профессор сам идёт навстречу позднему гостю. Лавр и Константин встали у гардин в проходной. Не придумали, что предпримут, если понадобится, но замерли, вслушиваясь в разговор и ожидая того самого «если понадобится». В гостиной Сашка увлёк Дину рассказом, как прощались с ним «Чинари», как зазывали читать стихи на московских площадках. Дина повеселела и поглощённо слушала Сашку. Всем остальным, напротив, передалась недавняя её тревога. Вита прислушивалась к звукам в проходной комнате и переглядывалась с молчаливой Мушкой.
Толк в прихожей, ко всеобщему изумлению, сложился приязненным, доброжелательно-сочувственным. Пришедший никак не походил на сотрудника усмирительного органа: так себе, ни крестьянин, ни рабочий, ни интеллигент, может быть, мещанин при кармане. С порога объяснил причину, заставившую дважды обеспокоить семью эскулапа. Профессор добродушно выслушал «мещанина» и виду не подал, что слыхал о нём в церковном собрании. Пришедший развернул платок, что-то показал хозяину дома, связал платок узлом и распрощался.
Профессор захлопнул дверь, закрыл на два замка и цепочку, отёр лоб, как если бы на нём выступила испарина. В прихожую вышли Лавр и Котька, за ними из-за портьер выглянули Мушка и Вита.
Профессор всем махнул рукой «за мной», вошёл в гостиную и объявил, как конферансье в гранд-палас бенефисный номер:
– Дорогая Диночка, Ваш путь свободен.
А Костик пробормотал Лавру: нникакой не «больной», а Павел твой, коммунист, его голоса не сспутать.
Тем вечером квартира Евсиковых словно бы уменьшилась в размере. В какую комнату не зайдёшь, всюду люди. Прасковья Пална в ночь даже Феню выпроводила, чего никогда не бывало, уверяя, что и одна справится с оравой. Помогать вызвались Мушка с Витой, всех троих подружек Пална снисходительно про себя звала неумехами.
Сашка, на подъёме от того, что казавшееся угрожающим складывается лучшим образом, чувствовал себя в компании бородачей вполне подходяще. Подтрунивал над собой, не умереть бы, как Атилла, на собственной свадьбе. Прежде приходилось слышать о староверах нелестное. Часто о них говорил Руденский, человек недурственных способностей, но жутко эгоцентричный. Рядом с ним другим эгоцентрикам, коими можно считать поэтов, рано или поздно становится тесно. Руденский, помнится, обзывал староверов дырниками и капитонами. Нынче Дина получила приют в семье, живущей по старой вере. Вчера не терпелось спросить у девушки, из какой посуды есть дают и держат ли в доме иконы. Теперь и спрашивать нечего, милейшие люди, скрасившие его прощание с Москвою. Вот думал, с Диной короткая история – не более, а тут поворот на серьёзное. Диночка обещала рассказать, каким образом разрешилось дело с Мухановым. Сашка и сам не успел поделиться своими новыми бедами. Ну, в поезде будет
Устроившись на стуле возле кресла, куда с ногами забралась Дина, Сашка рассматривал лица напротив и вслушивался в неспешные разговоры. Обычные люди, кто тот циник, что прозвал их неандертальцами. Миловидные у Дины подруги, правда, ни одна из них не так красива, как Дина Таланова. Забавный Костик, сын хозяина дома, мальчишка с живым лицом, а на лице прописано – любитель приключений, книжный человек, гипербореец. Иное в лице Лавра, тот чересчур серьёзен, сдержан до скучности. Такому в лицо не соврёшь, не расскажешь пошлого анекдоту, рядом с таким отчего-то хочется казаться умнее и чище. Но тут же потянет забежать за угол, убедиться, что не видит правильный, и запулить мячом в окно. Профессор – хозяин дома – типичный русский обыватель в партикулярном платье, вымирающий подвид, что вот-вот изведут, как лишний ареалу. И с ними рядом поэт, автаркист, безбытное существо, доскучавшееся до стихов и пустого философствования, существо, возносимое публикой, как жрец, судьбоносно меняющий порядок слов. Так почему же здесь, в незнакомом тесном доме тебе, поэтишко, впервые так тепло в чужом городе. И как символично, Последний переулок. Завтра поезд. Диночкины вещи сданы в ломбард, куплены билеты. В Питере можно будет подзаработать и выкупить заложенное, потому, для надёжности и адресок оставил. Трудные московские полгода истекли. Известный факт – творящий должен пройти через мучения. Но так, чтобы в тебя стреляли, а после тебе грозил исправдом? Жестоко. Может быть, Провидение мстит поэту за бесцельное времяпровождение, трату души на пустые опусы. И, возможно, лишь горение внутри тебя создать нечто стоящее, чему не протухнуть во времени, оправдает твое существование перед миром, поэт.
Под противным апрельским ветром, разбрызгивающим дождь со снегом, по вязкой жиже под ногами, удаляясь от дома доктора в Последнем переулке, брёл ссутулившийся человек в полупальто с поднятым воротником. Днём, будучи по заурядным делам в одной из ломбардных скупок, коммивояжёр наткнулся на знакомые часы с медной танцовщицей, так напоминающей его Гайде. У знакомого скупщика выяснил, кто сдавал вещь, когда, за сколько, на долгий ли срок и какой адрес оставил для выкупа обратно. Через заведующего выдачей получил часы на руки. В ломбардах народу битком, на днях официально разрешили членам профсоюзов забирать своё из скупок. Решил пройтись по адреску. Дом в Последнем переулке с табличкой «Профессор медицины Евсиков» ничего не пояснил. Больше склонялся к Турмалайке, снесшей часы в скупку и при выдаче ломбардного корешка намеренно оставившей первый попавшийся адрес, кто ж в округе доктора не знает. В доме профессора глянул и на прислугу, и на вешалку, ни жёлтого шарфа, ни мехового манто, ни шапки-ток, ни муфты при беглом осмотре не обнаружено. Доктор спокойно, без эмоций, повертел в руках часы с танцовщицей, вынутые из платка. Первый раз видит. Хозяина или хозяйки вещицы не знает. Спрашивал, не продаётся ли вещь, раз пришедший с ней по домам ходит. Поход в дом Евсиковых искомого результата не дал. Но дал результат обратный: здесь беглянки нет. И скорее с адресом проделки Турмалайки – матёрой домушницы, давнишнего агента капитана Варфоломеева. Тут где-то Турмалайка, в местном околотке засела. А, может, денег раздобыла и давно в поезде мчит? С Турмалайкой-предательницей пусть Варфоломеев разбирается. А Павел, во что бы то ни стоило, всю Москву перевернёт, а отыщет
Однажды, когда пьяная Дина уснула на шкуре, он стоял над ней, любовался и вдруг ощутил желание передавить шею ботинком. А не стоило сдерживаться, стоило наступить. С ней он открылся, помягчал, подставился. И чем отплатила? Брезгливостью и неуважением. Грабёж и хищение документов. Донесения переписать не трудно. Но в его намерения не входило раскрывать свою должность. И всякий, кто предал его, Павла Муханова, в большом или малом, должен быть наказан. Неотмщённое предательство разъедает жизнь мстителя. На Сретенке у родителей беглянка не объявилась. Канула. И только случай вот вывел в Последний переулок. Но и то – ложный след. Гайде, Гайде, что же ты натворила, гадина, гадина.