Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 92)
Покажи-ка мне, солдат
Свой внушительный мандат
В три с четвертью часа пополудни солнце погасло, бегло закатилось за крыши, как и не вставало. Небо заволокло тучами, пространство двора – сумерками. На мороз потянуло, и сразу восторжествовала зима; рано в тепло поверили. Вита дважды заглядывала на кухню, чаю наливала. Липа, от окна не отрываясь, принималась делиться увиденным. Вита уходила, не дослушав. До комнат, с окнами на палисад и улицу, голоса свадьбы не доходили. Весь день Вита провела за роялем, в чтении, в раздумьях и желании поскорее увидеть Мушку с Диной. Поговорить о папе, о Лаврике, о Сиверсах и Даре, обо всех волнительных новостях. Играла только минорное, Дебюсси, Вагнера, Брамса, читала, напротив, бестолковое и бульварное, серьёзного воспринимать не могла. Лавр не появлялся до позднего вечера. А вернувшись домой, сказался сытым и уединился в кабинете.
Чудики на свадьбу не глядели.
Липа досмотрела до конца, до чёрных окон.
10
Подмётные письма
– А я, девочки, в Петроград уезжаю.
Дина уловила недоумённый взгляд и любопытствующий.
Через Костика передала подругам приглашение, навестить в новом её пристанище перед отъездом. И вот они рядом, и держатся за руки.
Сегодняшним четвергом, как обычно с утра, за профессором пришёл лёгкий тарантас. Снег с мостовой сошёл, и повозка отправилась шустро, вздыбливаясь на пиках нерастаявшего местами льда. Возничий Полуторапавлов, сухонький старичок, погонял лошадёнку и косился на профессора: когда дохтур с утра грустен – жди весь день мороку и наплыв больных, когда спокоен – весь день в сарае простоишь, выспишься до одури.
За отцом и сына проводили. Вернее, провожала своих тётка, стараясь хлопотать потише, не будить гостью. А гостья проснулась рано, не выдавая присутствия, готовилась к встрече. Надела свежую блузу, заколола пепельные волосы на одну сторону, устроив пряди через плечо. Духов под рукой не оказалось, вообще не хватало много из привычного. Но Дина училась обходиться малым: просто водой и душистым мылом, без притирок, кремов и пудры. Дважды вздрогнула на хлопок входной двери. Но дверь всего лишь проводила старшего и младшего Евсиковых. К следующим стукам двери отнеслась не так тревожно и даже радостно: девочки пришли одна за другой. У Виты – выходной, у Мушки репетиционный день, но она лишь на замене, вторым составом.
Устроились в гостиной, за малым столиком. Здесь уютно, солнечно и тихо. Из кухни глухо раздаются звуки: Прасковья Пална готовит чай. Напрашивались помочь, но старушка благодушно отказалась. Мушка прихватила из театральной столовой морковное пирожное: три крошечных кубика с мороженной смородиной сверху. Найдёныш передала с Витой печений из гречихи, сладких и поджаристых, и с дюжину печёных «жаворонков», что от Сорочин остались. На Севастийских мучеников пекли сорок «жаворонков», больше для Толика. Но молока мало добыли, на воде вышли птички-колибри.
– А я, девочки, в Петроград уезжаю, – Дина победно оглядела подруг. Именно любопытствующего и недоумевающего взглядов и ждала. – Мне самой совершенно не верится. Я, кажется, не могла жить без кнопочки вызова прислуги. И вот стираю, как прачка. Но сейчас я совершенно сама своя.
– А чем же ты сможешь заработать, Диночка?
– Ну, я всё-таки умею печатать на пишмашинке.
– Безумно интересно! И надо подробно выслушать. Но давайте, начнём не с Дины. У меня новость короткая. Начнём и закончим. Я ухожу из театра.
– Короткая, но оглушительная. Подожди, подожди, – Дина замотала головой. – Ты долго ждала настоящих ролей. Опять бездушные дают?
– Почему же? Дают и не бездушные. Но я, видимо, заразилась от Коськи физиологической непереносимостью лжи. Мне трудно врать. Актёрство есть ложь, искажение. Но и не в одном том дело. Роли пошли такие, где должна играть святость рабочего труда, продажность угнетателей, темы – понятные массам. А если я не верю в их идеалы, как играть? Пыталась встать на сторону революции. Принять идею глобальности, нужности, своевременности перемен моей Родине. Но никак не умею справиться с оправданием загубленных жизней, разрозненности семей, слома судеб, глума и фискальства. У них зачастую главный герой пьесы – толпа, неразличимость и однородность. Играть революционного юнгу и приходить к Костику на свидание? Играть комиссаршу, расстреливающую беляка во рву, и обниматься с Виточкой, дочерью офицера? Играть фанатичку из Совнаркома и уговаривать дома бабушку или тут Прасковью Палну месяц посидите без хлеба? А когда я играю Мнемозину, на меня морщатся: проще, проще, доступней, здесь не придворные подмостки.
– Ты уже вошла в их дом?
– Нет, что ты, Диночка. В третий раз тут. Сначала Костик представил меня тётке, профессор дежурил, другой раз – отцу.
– И как прошло? Страшно было?
– А я ничуточки не боялась. Вот Костик страшился. И прошло замечательно. Милые, близкие по духу люди. Вита, что молчишь? Расскажи про отца.
– Слушаю. Так рада видеть вас. Скучала. У нас одна поражающая новость затмевала другую. Но папа, конечно, папа – тут непреходяще. Девочки, такое мучительное ощущение, говорить с человеком, которого уже нет. Силы нужны.
– Он погиб?
– Он погибнет. И я принимаю его выбор. Он цельный человек. Написал, что не смог бы жить по соседству с комиссарами. Ходить к ним за солью? Да и соли теперь никто не подаст.
– Ты какая-то мраморная, Вита. Раньше меня обвиняли в закрытости. А теперь я слабая, вижу Сашку, и слёзы сами собой наворачиваются. Отчего так?
– Потому что полюбила.
– Но ведь и ты любишь. А о смерти отца говоришь, как, как о взошедшем ячмене или овсе – он погибнет.
– Ты не поняла, Диночка, совсем не поняла Виту. Она ведь не умеет играть, как ты, как я. Не каждый получает приглашение от покойника побывать на его похоронах.
– Девочки, только представьте, три года молчания – три года ожидания. Раздрай. А существует ли папа ещё в сем мире? Необъяснимость исчезновения мучительнее объясняющих строк: «когда ты будешь читать письмо, меня, по всей вероятности, не будет на белом свете». Сильнее всего нас страшит необъяснимое.
Вошла Прасковья Пална с подносом. Вита и Мушка вскочили навстречу. По глазам старушки читается, нравятся ей Костины знакомые, совсем несхожие с теми, что часто видишь теперь повсюду на улицах, в учреждениях и торгсинах. Более остальных тётка выделяла и приветила Мушку, а за глаза звала её –
– Папино письмо привёз его сослуживец. Он долго добирался, потом нескоро отыскал меня. В сущности, случайно отыскал. С ним вообще произошло несколько неожиданных происшествий, заключённых в цепь необъяснимого. Когда он направился в дом Лантратовых, и предположить не мог, что отыщет там сына. Представьте, ребёнок иерея…
– Толик?
– Да, Толик оказался сыном того сослуживца. Казалось бы, мальчик обрёл отца, но несколько дней спустя на могиле брата своей жены – инженера-путейца – отец арестован. Не могу предположить обстоятельств, за что на кладбище?
– А как же мальчик?
– Дети забываются скорее взрослых. И тут не могу предположить, рад ли ребёнок, огорчён ли, но остался в привычной жизни. А ещё у нас во дворе свадьбу играли. Липа, говорит, весело было. Им весело.
– Кто же?!
– Молочный брат Лавра женился на подружке детства.
– Дар на Тоне Хрящевой?!
– И что же Лавр?
– Вот тут и предположить могу, и даже знаю наверняка. Изрядно огорчен.
– Не пригласили?
– Ну что ты, Дина? Он бы не пошёл. Кто ж постом на свадьбы ходит? Не в том дело. Предательством огорошен. Надеялся, что брат не укоренится в красных. Да потом и невеста Лавру не безразлична. Я убедилась, детские чувства никуда не деваются во взрослой жизни.
– А что же с тем офицером, Вита?
– Сама не могу спать после его ареста. Вижу, и Лавра снедает беспомощность. Сходили в храм, молились, к дьякону подошли. Тот говорит, ожидайте, полезете, хуже и офицеру, и себе сделаете. Вроде разумно, а только и самому Лексей Лексеичу осторожная правда нелегко даётся.
Стукнула дверь. Дина вздрогнула, подскочила к двери в проходную комнату. Через щель услыхала голос Фени – приходящей прислуги.
– Кажется, к Прасковье Палне.
– Ты что побледнела так? – Мушка рассмеялась Дининому испугу, – подскакиваешь.
– Ты кого-то боишься, Дина? – Вита не разделяла веселья Мушки.
– Кого-то? Муханова. Я очень боюсь Муханова. Не сумела уйти от него первый раз. Он стрелял в Сашку. Ужасная картина, так и не смывается в воображении. Муханов почти убил его.
– Диночка, почти убить нельзя.
– Ты не знаешь всего, Мушка. У него глаза страшные, особенно по ночам – их вообще нет. Мой Worcester он отобрал. Почувствовал, могу пристрелить. Я примеривалась.
– Ах, смогла бы?
– Смогла. Цербера приставил, чтоб не сбежала. И с каждым днём я все больше догадывалась, никакой он не работник по торговому ведомству.
– А кто же? – два голоса слились в один.
Вита и Мушка ждали ответа. Дина раздумывала.
– Какой-то сотрудник. Может быть, Политотдела. Помните, с уплотнившими помог. И отца моего пристроил на хлебное место. Кажется, Муханов занимается церковными вопросами.