Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 82)
– Нет. Давай из Иоана Златоустого где моё любимое. Про воеводу и сотника.
– Ну хорошо. Сейчас отыщу.
– Тихо! Слышь, стучат.
Звонок на крыльце молчал. Но в окна терраски со стороны сада действительно кто-то коротко стукнул.
– Гаси.
Накал в лампе пропал одновременно с тем, как погас язычок свечи на столе. Шаги впотьмах до окошек на террасу дались с трудом, ноги как водой налились. И почему ночью всякие страхи верх над человеком берут? А на свету рассеиваются и кажутся нелепицей. Близкий стук повторился. Тень за стеклом колышется полотнищем, как вымороженное бельё на ветру.
– Кто там?
– Отворите.
Голос, его голос! И тень из полотнища вытянулась длинной грушей Таврической. Лавр!
Вита отвела щеколду. На террасу шагнул незнакомый мужчина, потом женщина, за ними Лавр. Двое спешно нырнули в тёмный проём кухни. Лавр пропустил Виту и запер одну за другой две двери.
– Не зажигайте света!
В темноте голос Лавра слышался глуше, взрослее, с нотами, каким невозможно не подчиниться. Две тёмные фигуры посреди кухни неприютно жались друг к другу, ожидая сигнала, что дальше. Вита занавесила окна на двор.
– Липа, проводи в зал.
Лавр заглянул за занавеску. Флигель во дворе веселился окнами, слышался гомон и нестройная песня. На дворе никого, пасмурно и безлунно.
– Частушки, что ль, учат?
– Второй час так.
– Шёл от горки… а там двое к воротам подходят, номера домов глядят. Спросил, ищете кого. Женщина ответила, что узнаёт меня. Так я их кругом провёл, чтоб от швецов не видать было.
– Кто они?
– Сам не понял. Но ищут Вас. И хоронятся.
– Пойдёмте. Нехорошо оставлять.
Когда и в зале плотно свели гардины, зажгли свет под абажуром, Вита увидала бледное лицо мужчины, попеременно оглядывающего её и Липу, и всё же остановившего взгляд на ней. А из-за его плеча улыбалась m-me Сиверс. Мужчина посторонился, и m-me радостно обняла Виту.
Лавр забрал у гостей полушубок и шубку, пошёл за дровами, подтопить печь. Липа, собираясь накрывать на стол, тотчас приметила: гости на образа не перекрестились, поклона хозяевам не отдали – безбожники в доме.
Мужчина оглядывал комнату, пытаясь понять по предметам и обстановке, что за люди, что за дом. М-me пристально рассматривала «Бехштейн» в углу. Бюргер гарцевал возле игрушечного домика, бюргерша не показывалась, обещая продолжение непогоды. «Макарий» прохрипел три ноты, передвинув стрелки на десять с четвертью, и замолк.
Наконец, вчетвером уселись за стол. Липа, пятая, присаживалась и снова отбегала, позабыв то плошку с мёдом, то морковные битки, то сухарики. Мчалась с кухни обратно, боясь слово пропустить. Кто ж такие? Что же ночью? Что ж с задков, с саду?
Разговор начал мужчина, представившийся Борисом Сиверсом. Речь его была неспешна, голос густой, поставленный, а во взгляде тревога, нежность и что-то помимо, чувственное и беспокоящее. Штатская одежда не скрывала военной выправки. Вита знала, что m-me бездетна, полагала, что и одинока. И вот теперь этот «нездешний офицер», достойные манеры, стать. Неожиданно и не к месту выплыл образ тевтонского рыцаря. За столом говорили несколько человек, но с одного пристального взгляда пытливых глаз гостя стало понятным: диалог идёт между Витой и Борисом.
– Слышу умопомрачительный запах ванили. Опрокидывающий в прошлое из нынешних чертовских дней.
– Да, обнаружили остаток. Теперь всюду у нас ваниль, даже в морковных битках. Видимо, пока не кончится.
– Я полагаю, нахожусь в доме друзей. Потому попытаюсь объяснить вторжение, не таясь.
– Чаю, пожалуйста.
– Благодарю! Довольно странно вот так вторгаться под ночь, предварительно не сговорившись. Но у меня исключительные обстоятельства.
– И сухари, и мёду, пожалуйста.
– Порою с человеком происходят странные поворотные обстоятельства, каких предвосхитить не в силах. Ищет правду, ищет выход, ищет сведения за тридевять земель, а вот, они у него под рукой. Но невдомёк. Понимаете ли Вы меня?
– Ничуть. Только почему-то очень тревожусь. Будто на пороге чего-то значительного.
– В городе я около двух месяцев. Дольше мне здесь оставаться опасно. Да и хлопоты почти завершены. Ехал в Москву с поручением и двумя личными целями. Одной, кажется, вот только что достиг. Другая требует некоторой подготовки, чем, собственно, я и занимался всё время пребывания в городе. И вторая цель, видимо, не будет достигнута. Я искал сына. Да, сына. И потерпел фиаско. Простите косноязычие, путано говорю. Мы раздобываем проездные документы, обещано к Благовещенью. А потом отбываем с m-me Сиверс. Почти всё готово. Едем в Келломяки к дальней родне. Право принадлежать к фамилии местного железнодорожника Сарелайнен я купил за фамильный перстень Сиверсов.
– Сарелайнен переводится как остров. Мы теперь Остров. А из Финляндии нам весь мир открыт, – голос m-me Сиверс доносился до Виты будто через стеклянную банку. Слух чётко выхватывал только обращённую к ней речь Бориса.
– Вы похожи на мать?
– Да. Вы знали мою маму?
– Нет. Просто предположил. Я имел Ваш адрес. Ходил на Сретенский. В квартире тридцать три мне никто не открыл. Беспокоить соседей не решился. И так во дворе странно откликнулись на мои расспросы. Попал на неприятного человека, пустоглазого. Он любезничал, но смотрел страшно.
– Вероятно, Вы попали на подборщика или контролёра. Дом под выселением. Красные конторы въезжают. Мне что-то подобное рассказывала подруга, она до сих пор проживает в своей квартире. А я вынуждена была съехать. И вот с осени здесь.
– Передайте, пожалуйста, сахару.
Почему же и Лавр говорит глухо, будто через стеклянную банку. Странно, странно. Надо потом спросить. Потом.
– Во второй мой приход на Сретенский постигла та же неудача. В окнах квартиры нет признаков жизни. И занавесок нет. Решился подняться. Но что-то остановило звонить в тридцать третью. Прошёл выше. А когда уходил с бульвара, определил заметную личность: за мной дворник увязался. А ведь дворники здесь отменены, что за глупый маскарад. От дворника я ушёл. Два проходных двора, подножка трамвая. Несколько лет не навещал Москвы, но неплохо знаю свой город. Только теперь он перестал быть моим. Разительные перемены. Таким заплёванным и обгаженным прежде не был.
– Вы приходили к дому в третий раз?
– Нет. Я понял, что квартира пуста. Тогда наведался в семью к знакомому капельмейстеру. Напрасно. Только посеял в его жене подозрение.
– В капельмейстерах служил восприемник моего брата.
– Я знаю о случившемся с Вашим братом и матушкой. Приношу соболезнования. И вот когда я отчаялся, внезапно пришло поворотное известие. Моя супруга знала, что помимо своего сына я разыскиваю молодую девушку – дочь однополчанина. Но я не называл имени. А когда в разговоре с нею спустя почти два месяца, представьте, два месяца – я произнёс его…ваше имя…
– Когда Борис произнёс имя Вивея, Вита, я была поражена.
Даже восклицание m-me Сиверс и её изумление Вита пропустила мимо ушей, не отрывая взгляда от лица гостя.
– Вам нехорошо? – Лавр настойчиво переспрашивал. – Вам не хорошо?
Кому здесь нехорошо? Кого они спрашивают?
– Я усадил жену, и мы проговорили два часа к ряду. Тогда всё стало ясно и с её, и с моей стороны. Продолжительное время я ищу двух людей, одного из которых моя жена видит по крайней мере раз в неделю. Непредставимо. И вот мы здесь. Мне приходится перемещаться с осторожностью. Поэтому ночь, сад.
Ну, что же? Что он тянет? Почему замолчал?
– Вы действительно похожи на маму. Потому что Вы не похожи на отца.
Вот, вот, всё понятно, кому здесь плохо. Вита стала медленно оседать, сползая со стула.
Лавр успел подхватить девушку на руки, тело заваливалось в его сторону, и если бы юноша не вглядывался в лицо Виты внимательнее остальных, не упредил бы падения и не удержал бы её на весу. Тут же вскочили Сиверсы. Девушку перенесли на оттоманку. Налили воды в стакан. Пытались дать пить. Но Вита не разжимала губ. И только Липа сидела без движения за столом. Она ничего не поняла из того, что происходит. Кто эти люди? Зачем пришли? Почему Вивея лежит в обмороке? Найдёнышу не терпелось немедля задать все вопросы Лавру. Но Лавр не отходил от оттоманки, и гости крутились возле. Делали совершенно бесполезные предложения. Липа набрала в рот остывшего чаю и подошла с надутыми щеками. Наклонилась над лежащей и прыснула в её лицо изо рта. Ресницы дрогнули, Вита открыла глаза.
– Папа. Я видела папу. Он в белом саване.
С самого утра к Лантратовым привели Толика, просили присмотреть.
Протодиакону и иерею требовалось отбыть по делам почти на весь день, до начала вечерней службы. Уговорились об аудиенции по церковному уложению с архиепископами Мелетием и Илларионом. А Толик сам запросился к своему другу – Лантратову. Лавра не застали, тот спозаранку ушёл в музейное бюро. Зато Вита осталась дома, так и не собралась выйти в приют, чувствовала слабость, не до конца справившись с недомоганием. Мальчика радостно встретила Липа, тут же принялась кормить постным сахаром и манной кашей с мёдом, приготовленной для поздних гостей. Толик игрался на кухне возле печки. Гости спали в бывшей детской. Вита выходила на голоса, приветила Толика, проводила протодиакона и, вернувшись к себе, задремала, до того всю ночь не сомкнув глаз после известий Бориса Сиверса. Под щекой её лежал вскрытый мятый конверт.