Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 69)

Там жив Бог.

Там не важно, какая погода на дворе.

Потому что Бог и есть Мир, Двор, Погода и Время.

За спиною громко и радостно закричали.

Обернулся, музейные машут лопатами, как киверами, едва в воздух не бросают. Сверху из Богородского вниз на Ростокино медленно сползает по едва расчищенным путям трамвай, помогая себе низким отбойником, нацеплявшим по углам порядком наледи. Возле фабричного входа трамвай тяжело встал, высадил рабочий люд и взамен принял народ с лопатами и ломами. С подножки трамвая Лавру кричали: «Лантратов, Лантратов, беги скорее, уйдёт же». Через призывы и скученность вошедших пробился парнишка в куртке-норфолк, соскочив со ступеней, пошёл навстречу Лавру. Ещё не разглядев улыбки на лице, Лавр узнал знакомую походку и быстрый шаг: Котька! Евс! Состав, медленно разгоняясь, нагнал сперва пассажира, сошедшего последним, потом человека, облокотившегося на лопату и с ответной улыбкой поджидающего пешехода. Наконец трамвай разогнался на спуске, на скорости, с трезвоном и креном завернул по излучине влево, тужась на подъём в сторону Сокольников. Пассажиры с задней площадки едва успели заметить, как обнялись двое: тот, в «норфолке», да второй с лопатой, и разом пошли по путям, словно отчаявшись ждать следующей ходки стоявшего из-за заносов транспорта.

Евс ехал в слободку к часовщику Гравве, по отцовой просьбе вёз часы в починку. И после визита к Льву Семёновичу собирался наудачу зайти к Лантратову, надеясь застать того дома. Крики входящих в вагон привлекли внимание, успел выскочить, пусть раньше на пару стоянок. Теперь, прихватив лопату, они шли вдвоём посреди заснеженного леса, где деревья в инее походили на страусиные султаны гусарских киверов. За спиной давно отгремел одинокий трамвай, далеко впереди тащилась нагруженная телега. А рядом, вокруг, белая тишина, редкий момент передышки большого города.

– Нна салотопленный прёт.

– Вряд ли. Встал завод.

– Осенью работал, когда тты меня от «гудзонов» отбил. Со свиными ттушами ехали…

– Помню. Ты знаешь, в «снеговой борьбе» есть одна добродетель: работа даёт очищение. Столько в последнее время ненависти и отвращения накопилось. Боюсь, не справиться.

– Тты прежде нне был замечен в человеконенавистничестве.

– Меня коробит от них. Они весёлые, понимаешь, Евс?

– Видеть весёлых врагов нневыносимо.

– Даже не в том дело. Весело уничтожают, понимаешь? Им нравится, понимаешь? Весело и нравится! Убивают всё: книгу, икону, родину, человека.

– Ттут твоя правда. Хорошую книгу невозможно купить! Неделю выбивал ордер в Наркомпросе на ппособие по черенкованию. От Аптекарского огорода, не в личном ппорядке. Выбил. Так в книжной лавке и на сскладе одни брошюры про Ленина и от Ленина.

– Не купил?

– Ккупил. У уличного тторговца, в киоске старьёвщика. Без всяких ордеров. Букинисты удивительным образом нне задушены. А ббиблиотеки частные закрыты, ччастично изъяты.

– Да, по черенкованию и в моей не найти. Не помог бы. Как твой Уткин?

– Ггонял в Голутвин, к монахам за лавровым листом. Ззато избежал опроса.

– Анкетный лист? У нас тоже. Поголовно. И мне, видно, не отвертеться, доберутся и до подвала.

– А что тты ппереживаешь? Пиши «лояльно отношусь к советской власти». Я б сам ттак написал, да обошлось.

– Так залгаться можно и до коммуниста. Вот Павел предлагает.

– Ккоммивояжёр? В коммунисты? А ты ему?

– Сказал, как есть: не могу – я верующий, православный.

– А он?

– Говорит, на собрании скажи, мол, атеист, не убудет.

– А тты?

– Я не могу неверующим быть. Даже пять минут.

– А ему ззачем?

– Говорит, устал маклачить. Сможет из коммивояжёров перейти в инспектора, полномочия получить на охрану коллекции и архивов.

– Вверишь?

– Он производит впечатление культурного человека, интересующегося искусством, неглупого, делового. Но временами я его не могу разобрать Или даже так скажу: не чувствую. В глаза гляжу, а там нет ничего. Пустота.

– Дделовые, энергичные ттеперь призваны властью.

– Павел говорит, вступишь, многие вопросы разрешатся сами собой. И ордер на валенки получишь. На топливо. На бельё. И на обслуживание в продуктовой лавке.

– Дда, ддров раздобыть хорошо бы… Мы тоже не жируем. Отец от лазарета пполучает. А в Аптекарском не дают.

– А мне бы валенки. Размер, видишь ли, редкий – сорок шестой. Эти сносились почти. Эх, где новые достать?

– Ккалоши и вовсе – состояние нынче. Так, может, за валенками в ккомунисты?

– Как Липа наша говорит: к чёрту в пасть – как бы чёрту не пропасть!

– Бберегись, Лаврик. Анкеты в ЧеКа ссдают. Ррусская жизнь.

– Столько раз в четырнадцатом, в пятнадцатом у вас на «четвергах» об том говорили. Русская жизнь теперь за нас принялась, грызёт.

– Ззаконы пишут трусы. А про ккоммунистов лучше ппрямо не отвечай. Уклоняйся. Тяни время. Мне большевизм тоже социально ппротивен.

– Не социально, Котька. Абсолютистски и всецело противен. По сути.

– Шшаг у тебя широкий. Упрел я. Ты заметил, социализма ищут несовершеннейшие типы?

Телега впереди пропала из виду, дорога упёрлась в мост через «железку». Перешли рельсы. Свернули к пакгаузам, наискосок. Мимо проскрипела дрезина с двумя рабочими. У пакгаузов ни души, мазут давно выскребли, охранять нечего. За всю дорогу два встречных пешехода, смотрящих под ноги.

– Ммолчит Полиелейный?

– Молчит. И больно его молчание. А всё же смолчит, так уцелеет.

– Вот и ты, как колокол. Ммолчи пока.

– И страх есть, и боязнь есть, но и совесть жива-живёхонька. Ничего не кончилось, Коська.

– Ты всегда был сслишком честен.

– Не бывает слишком честных. А ты всегда слыл самым бесшабашным из нас. Как же теперь, осторожничаешь?

– Нне знаю. Нет, вру, знаю. Как тты думаешь, имеет ли пправо существовать любовь во времена революций, во времена горя?

– Ты полюбил?

– Полюбил.

– Она знает?

– Знает. А тты любишь?

– Люблю.

– Она знает?

– Нет.

– Ттебе проще. Вы одной веры. А моя нниконианка, к тому же артистка! Ккак считаешь, ппоговорить с о. Антонием?

– Непременно поговори. Хочешь, вместе сходим. И слушай, разве любовь выбирает времена? Не нам знать времена и сроки. Мы воображаем многие чудеса, но даже не дотягиваемся до настоящего Замысла. Жизнь преподносит что-то невероятно причудливее. Знаю одно, ничего не кончается. Всё на своих местах.

У Гравве долго не отворяли.

Звонок оборван.

У входа мусор. Настойчиво стучали в двери. Вокруг ни души. Двор в сугробах, как после раскопки окопов и брошенных брустверов.

– И ничего мне не проще. Я ей открыться не могу.

– Ппочему?