Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 45)
Едва подборщик достал ключи, как дверь тридцать третьей, запертой и опечатанной, распахнулась изнутри наружу. На пороге возник тучный мужчина, закрывающий своей фигурой почти весть дверной проём.
– Ввы?! Здрась… Ключи вот… – подборщик не выносил необъяснимого в жизни, а тут уж совсем непонятно будет.
– Привёл? Ступай, – произнес Тучный голосом гипнотизёра.
Подборщик открыл было рот поинтересоваться, как же с печатью и сургучом, но Тучный с нажимом повторил «ступай». Когда подборщик спустился на пролёт вниз, Невысокий зашел внутрь квартиры и дверь без стука захлопнулась.
– Почему тут?
– Теперь тут. В контору не ходи.
– Чё за квартирка?
– Офицерьё. К окнам не подходи!
– Шикарно жили. Пианины у них. Комнат в пять.
– В семь. Станешь приходить сюда раз в неделю. По средам.
– Иудин день.
– Брось… В контакт вошёл?
– Кажется…
– Не кажется. А так точно.
– Так точно, товарищ кап…
– Тише. Твой-то не просёк?
– Куда ему. Он собой занят. Всюду зеркала ищет.
– Ему можно. Талантлив, пёс.
– Да какой с него толк?
– Ты береги его. Он штучный. Так и назовём.
– Берегу.
– А старухи?!
– Ну эт так… Спесь сбить.
– Так ты…? Вот шельмец.
– А ему хуже стало? Он лоб заклеил и морду выше задрал. Брезгует. Больно чванлив.
– Начхать. Что говорит? Как настроен?
– Что… что отлучение надо снять.
– С кого?
– Со Льва Николаевича.
– Кто таков?
– Так Толстой. Писатель же.
– Тут перекрой страны, они мертвяков ворошить. Кто вокруг?
– Отребье. Пьянь. На всякий сброд народу до лампады.
– В донесении подробно всё опиши: кто, что, куда, о чём, почему. Они тебя как там кличут-то?
– Регент. По-ихнему что-то вроде правителя. Там ещё один любопытный тип есть.
– Кто?
– Поэт. Петроградский. Проездом тут и застрял возле нашего «штучного».
– Поэты – вредный элемент. Но не по профилю нам. Есть на него что?
– Пока ничего. Просто трётся. Бесит.
– А…личное. Пересрёшь. Иди первым. Я посижу тут, поработаю.
– А…оглядеться?
– Тут уже без тебя огляделись.
Тучный показал на окна без занавесок.
– Бывай.
Невысокий вышел в парадное, спустился на пролёт, потом тихо, на цыпочках, подкрался по ступеням обратно к тридцать третьей. Из-за двери квартиры послышалась фортепьянная музыка. Лёгкая пьеска, вроде польки или галопа, вроде «козлячьей песни».
11
На Талановской даче
Бывает такое: лес на глазах сменяет настроение, зримо и ощутимо.
На дачи в Сокольничей роще Мушка бежала праздничным лесом, нарядным, трескучим в предзимней голости, обратно – линялым, выцветшим, неживым. Дерево давно потеряло лист. Опустевшие гнёзда на вздыбленных ветках торчали безжизненно, как клубки, проткнутые спицами. Ели поблекли, поредели, осунулись. Мокрое солнце декабря успевало к полдню забраться к вершинам рыжих корабельных сосен, а после полудня скатывалось с небосклона огненным колесом. Но не солнце тому виною. Смену настроения подготовило невезение.
Мушка бежала почти вприпрыжку, как девочка-гимназистка. Радость подгоняла. Час назад получила роль у Корша. И какую! Через три дня новый спектакль, особый коршевский трюк для привлечения публики – каждую пятницу премьера. И на «утреннике» – дешёвом спектакле для студентов – Мушка будет играть Аннушку, горничную в «Днях нашей жизни». Глама против и определила отдать роль своей компаньонке. Конечно, приме дозволено распределять партии, но Корш проявил твёрдость и вот у Мушки первая
И вдруг обидная промашка: Дины на даче не оказалось.
Мушка долго жалась к пилонам ворот, пыталась перекричать лай собак. Собаки, прежде знавшие её, свирепо кидались на забор. От входа виднелась башенка зимнего сада и окна мезонина. И никаких признаков жизни. Но за дачей выстроен дом для прислуги. Мушка повернула влево вдоль забора. Заглядывая в щелки, прошла кухонный флигель, баню, сарай-конюшню. Водокачка пещеры с гротом и водопадом молчала. Зато собаки перемещались вслед за гостьей. Показалось, за ней и псами кто-то наблюдает. Но и из дому прислуги никто не выглянул на крики. Не мог же участок оставаться без сторожа! И всё же спустя почти час блужданий и ожидания пришлось убираться ни с чем. Мушка рассчитывала заночевать у Дины и утром направиться на репетицию прямо с дачи.
Поворотилась. В спину долго подгоняла собачья брехня.
Едва солнце зашло за сосны, в лесу разом стемнело.
И хотя сумрак не тьма, но идти одной по лесу в закатный час – как проникнуть в злой сон. Откуда-то сбоку доносился звук кузнечного молота, должно быть, с отобранной ляминской дачи. Звуки кузни разбивали одиночество леса и чуть-чуть придавали храбрости. Чтобы унять свои страхи, направляясь к пожарной вышке, Мушка вспоминала игру в кегельбан на талановском участке, летний крокет, зимний каток. Как кружили пары, играла музыка и пещера с водопадом, законсервированная на зиму, отдавала свой ток на освещение катка. В лучах прожектора мерцали снежинки, и девочкам – трём подругам, кружившимся на льду в особых, с меховыми опушками, костюмчиках для катания, – мир казался исключительно счастливым, безбедным. За пожарной вышкой, возведённой в роще вскладчину несколькими купцами – хозяевами дач, насыпан искусственный курган, где устраивали тир. Теперь вышка казалась грозным колоссом, курган – могильным холмом. Тропинка огибала холм и дальше спускалась в низину к Путяевским прудам. Перед прудами тропа раздваивалась и даже на три стёжки делилась, а где и на четыре. И тут главное, не проскочить поворот на плотину между Моржовым прудом и Змейкой; важно, не угодить на Чёртов пруд. Помимо гиблости того места, болотистости, про Чёртов и нехорошие слухи ходили. Здесь не слышались ни кузня, ни псарня, отсюда не виделась пожарная вышка, шагнувшая за высокий частокол.
Лес притих, затаился.
Едва вспомнилась недавняя страшная история про нападение на девушку и старуху, как повторилось ощущение чужого присутствия. Будто кто крадётся сзади, догоняет по тропе. Мушка оглядывалась, убыстряла шаг, снова оглядывалась, прижимая ридикюль к пиджачку, подбитому тюленьим мехом, – за спиной никого, но дурацкое ощущение не проходило.
Лес насторожился.
Узкая юбка замедляла шаг. Завернув за курган, встала, ожидая, встречая лицом того, кто выскочит из-за поворота.
Лес онемел.
Простояв с десяток секунд – как вечность – не дождавшись преследователя, выглянула из-за кручи и увидала невдалеке френч защитного цвета. Низенький человек направлялся не в сторону кургана и прудов, а удалялся от них, сойдя с тропы и с хрустом ломясь через чащу. Сердце буйно заколотилось, всё-таки не обмануло, крался кто-то. развернулась в обратную сторону и припустила бежать от лесного человека. Дрожа, запыхавшись, выбралась к плотине.
Здесь чуть развиднелось; на пруды пока не легла темнота, в водах отражался закат. По плотине впереди Мушки шёл мужчина в испачканной одежде с пустой авоськой. Он не сразу заметил девушку. Но видимо её метания и сомнения, догнать путника или попридержать шаг, её пристальный взгляд в макушку, обеспокоили впередиидущего, и он стал озираться. Потом замедлил шаг. И Мушка замедлила. Он оборачивался. Она останавливалась. Он шёл, и она продолжала движение. Расстояние между ними сокращалось. Походило бы на игру, не будь всё происходящее в вечереющем промозглом лесу. После прудов оставалась узкая полоса леса, а там можно выбраться огородами и Старослободским переулком к «Макаронной фабрике Динга». У «Динга» всегда толкутся извозчики. В конце плотины, на входе в лес мужчина встал и развернулся к приближающейся девушке. Снова остановилась и Мушка. Поняла, уходить тот не собирается. Человек с авоськой почему-то не так страшен как тот во френче. Мужчина сделал шаг навстречу. Мушка отступила. Тот что-то проговорил. Она не разобрала. Но голос! Со звуками его голоса в ней вообще ушёл страх. Они сходились навстречу друг другу.
– Ппогодите, не убегайте. Я не хочу Вам пплохого.
– Костик?!
– Мушка, а я ведь уузнал Вас. Почти сразу узнал. Напугать ббоялся.
– Здравствуйте, Костик.