Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 36)
Двое знакомых шли под ветром, горячо что-то обсуждая. Перейдя мостком Горбатым на ту сторону от храма Илии, обогнули базарную площадь, выбрались к трамвайной остановке. Сперва говорили о деле, потом о расколе. Трамвай только-только ушёл. На остановке в ожидании переминались два мужика, да степенная крестьянка сидела на мешке, как тряпичная «баба на чайнике». Разговор складывался любопытным для каждого из новых знакомцев, не прервёшь. Пошли пешком до следующей остановки. Павел обронил, живёт на Воронцовых полях. Пылко принялся убеждать спутника в существовании раскола до Никона. Тот раскол будто намечался, в веке шестнадцатом, когда Грозный – Титка Окаянный – возжелал патриаршества над всем православным миром. Тогда церковь русская пошла в раздор с греческой. Лавр и спорить не собирался, удивляло, ведь человек чужой веры, а их взглядов придерживается. Ведь и вправду, раскол мог бы созреть на век прежде, да не вызрел: греческий патриарх обошёл русского самодержца, предложив признать самого себя, грека, Императором. На дерзость дерзостью ответил. Но случись та распря, стала бы войной меж чуждых государств. А черемисин Никон с царём-батюшкой Алёшкой Романовым и папскими легатами веком позже учинили раскол непоправимей – нутряной, подвздошный, вывернувший кишки и душу верующего наизнанку.
На второй остановке их нагнал набитый под завязку трамвай.
Павел сноровисто протиснулся в переполненный вагон, аккурат к крестьянке «на чайнике». Из окна с выбитым стеклом помахал. Прощаясь, приняли держаться друг друга в затеваемом деле. Лавра захватил разговор, а как расстались, рассеялось ощущение давнего знакомства и прошло желание делиться сомнениями. Лавра наоборот забеспокоило, не наговорил ли лишнего чужаку. Так бывает: присутствие человека совершенно увлекает, а едва остался наедине с собой, – недавнее очарование исчезает без следа. И вроде тот не любопытничал, но расположил к себе простотой. Правда, смотрел странно, будто мимо, будто сквозь. И руки. Вот что не так с руками, даже не выразишь сразу. Влажная ладонь, бывает. Просто само выражение рук какое-то неприятное. Да что за напраслина? Всё от затворничества, от малого общения, нужно чаще бывать на людях.
Обратно Лавр возвращался тем же путём пешком, но прежде дома, свернул к кладбищу, ища встречи с протодиаконом. Семейство усаживалось трапезничать. Лавр глазами поискал Толика, не нашёл, от угощения отказался и отозвал Буфетова-старшего на минутку в сторонку.
– Лексей Лексеич, а ведь не могу я на ту работу выйти.
– Пошто так?
– Не хочу к ним идти.
– К кому?
– Которые власть нынче держат.
– Ты ведь не один теперича? Чем прокормитесь?
– Не хочу во власть.
– Э, затвердил… Что толку быть таким прямодушным…
– Откажу я Павлу завтра. Брать от зачумленного учреждения предосудительно.
– Музей-то зачумлённый?
– Красный музей. Откажу.
– Не откажешь. О. Антоний благословил. Так-то.
– Лексей Лексеич…
– Может, спасти чего сумеешь, сынок. А подойдёт невозможное, сам поймёшь. Так не останешься трапезничать?
Домой Лавр пришёл почти в ладах с собою. Ветром надышался. «А подойдёт невозможное, сам поймёшь». Дай Бог, дело стоящее, может, и приработок даст. На звонок открыла Липа и счастливым лицом указала на мешок-рогожку в углу, от какого к двери шёл тонкий ручеек золотистых ядрышек.
– Где раздобыла, добытчица? Не за ананасы ли?
– Кабы за ананасы твои. Ага. Тут другой выигрыш. На дом свезли.
Лавр нахмурился: снова Руденский. Вот чьей благотворительности не хватало.
– Вивея Викентьевна дома?
– Дома, дома. На солянку идите, рыбную…
Возле окна в сад сидела со скучливым видом Вита. Лицо омраченное её повёрнуто вполоборота к саду, но взгляд убегал куда-то дальше, не останавливаясь на посадках.
– Прекрасный наш Ландыш сегодня грустен и печален.
Лавр встал у стены напротив девушки, сложил руки крест-на-крест на груди, тоже взглянул на пустеющий сад. В разные стороны глядели. Вита упрямо склонив голову, промолчала.
– И я не намерен шутить сегодня. Шёл с хорошей новостью. А сам радость по дороге расплескал.
Липа накрывала на стол в кухне с напускным безразличием, а на самом деле исподтишка, со жгучим любопытством, наблюдала за обоими чудиками.
– На входе мешок гречки. Обновленец Вам завёз?
Вита оживилась и зарумянилась.
– Мне? Это Вам гречка в подарок.
– Мне? От кого же?
– От мировой революции.
– Шутите? Объяснитесь.
Лавр уселся ближе к столу.
– Я весь внимание.
Липа, затаив дыхание, разливала первое из фарфоровой супницы. Солянка пахла резко, но аппетитно.
– Приходил мальчик.
– Какой мальчик?
– Он не представился. А я не расспросила.
– И что же?
– Передал мешок гречки дикуши, неободранной. Вам на всю зиму хватит.
– Мне?
– Вам.
– А Вы, значит, гречкой-дикушей расстроены.
– Ничуть.
– Ну как же? Я же вижу.
– Ничего Вы не видите.
– Может вернуть ту гречку?
Липа уронила половник в супницу. Половник булькнул, показался селёдочий хвост, и жидкость плеснула за край на скатерть.
– Ой!
– Так что же, вернем?
– Как угодно.
– Ой! Ой!
– Липа, что ты там ойкаешь?
– Вот как нам того мальчика отыскать, раз Вы даже имени его не выспросили.
– Зато я узнала имя дарительницы.
– Я, кажется, уже и сам догадываюсь. Мировая революция.
– Так что ж вы оба своротить с нами хочете? Им мешок гречки с неба… Как манка небесная. А они?!
Липа бросила суетиться и плюхнулась на табурет.
– А он не с неба, Липа. Это подарок от Мирры Хрящевой.
– А кто ж та Мирра?
– А Мирра – невеста нашего Лавра Павловича.
– Невеста?! Поди ж ты…