Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 35)
Николай Николаич бухнул кулаком в дверь и, не дожидаясь ответа, вошёл. На пороге опешил: напротив двери стоит массивное бюро. Дубовое бюро прежде видел Колчин в приютском храме – церкви Живоначальной Троицы, куда по делу заглядывал, когда трубы лопнули. Никониане помощи просили. Подмогу дал. Разговорились с местным попиком про старинное бюро – свечной приходской ящик, ровесник храму, как не запомнить. Наклонная крышка приподнята, изнутри телячьей кожей подбита. Потайные столешницы вытащены наружу, на них окурки разбросаны. Ручки на нескольких нижних ящиках отбиты, видать тяжело тащили на второй этаж. А в дверках под раздвижной крышкой, в самой сердцевине, вставлен портрет товарища Ульянова. Улыбается вождь, чуть прищурясь.
Иерей говорит, где бы вы ни были, всюду вас на одного больше, чем видимо. Вот и тут на одного больше, двое их в комнате: Ким и Ленин.
Хрящев лежал на диване, подложив руку под голову. Не поздоровался с вошедшим, не шевельнулся. Лишь цепко следил за инженером исподлобья. Чернели зрачки в узких прорезях глаз. Под пристальным взглядом с порога не удавалось-таки показать полное безразличие. Федька приподнялся, сел. Колчин слышно дышал после подъема наверх в еле сдерживаемой ярости.
– Где «Фарко»?
– Хто? Хто?
– Не придуривайся, Федор.
– Ким.
– Куда насос дели?
– Отслужил своё насос, как и ты, господин-товарищ.
– Не обо мне речь. Эта машина французская. Она и от сего дня лет двадцать в хороших руках проработает.
– Кто так решил?
– Технические специалисты так решили. Старейшие работники станции.
– А комитет решил по-другому. Ты вот вчерась на заседание не остался. Побрезговал. А мы постановили: буржуазные машины менять на насосы пролетарского происхождения.
– На какие же? Вы таких не сочинили за три года.
– Насосы Ранкина. Нашего, русского человека.
– Уильям Ранкин шотландский ученый. Его насосы не подойдут под наше оборудование. Вы всю цепь собьёте!
– Не луди мене. Опорочить хочешь нашего учёного.
– Где машина?
– Сломалась машина.
– Куда насос дели?!
– Не твоё дело. Жаль, не могу тебя снять. Пока. Мешаешься ты тут. Не нашей ты формации. Да ещё из староверов.
– Федор или Ким, как тебя, упреждаю. Коли до завтрашнего утра «Фарко» не вернётся на станцию…
– И чё тада?..
– Есть сведения об исчезновении из ремонтных мастерских инструментов, мелкого оборудования, проволоки, пакли. Я знаю, кто таскает из цеха. Знаю, кому таскают. Пока выносили по мелочи, пока недостача не достигла катастрофических размеров, я закрывал глаза. Хотите обгадиться – обгадьтесь. Но вредить системе, узлу, я вам не дам. Если до утра насос не вернут на водокачку, в Исполкоме Моссовета узнают про шкурника.
Инженер на пороге развернулся. Хлопнул дверью. С притолоки на пол известка покрошилась. Пока спускался по лестничным маршам слышал Федькин гугнивый голос, но разобрать слов не мог.
Федька подскочил с дивана, бросился окно отворять. Через пару минут внизу показалась фигура инженера в форменном кителе и черной фуражке. Пальцы Федьки вцепились в подоконник, посинели. Он с силой крутанул глобус и бросился вон из кабинета, не закрыв ни окна, ни двери. Из угла долго доносилось шипение: пустой шар сошёл набок и слегка тёрся о металлическую ось.
После того первого прихода, когда рассказывал Богу про потерю одиночества, про радость появления в его, лантратовском, доме двух девочек, за которых теперь болит и трепещет сердце, Лавр стал чаще бывать на службах. Службы шли по обычаю долгие, полным чином, без оглядки на шаткость времён и смену режимов. Но против прежнего ушла радость и легкость моления, простота вознесения мыслями; всюду слышались скорбные вздохи, бабьи всхлипывания, причитания. Среди смертей труднее безоглядно верить. Среди повального голода тяжелее просить. Сложное упростилось до невозможности, простое усложнилось до безнадёжности. Услышь нас, Господи, как ниневитян услышал! Несколько раз чтение часов и проскомидия прерывались, двоих из прихожан обнесло дурнотой. Ослабевшим помогали, тащили на воздух, сухарь в руку совали, приведя в сознание. Чтец, сбившись, продолжал, остальные, обернувшись, оставались на своём месте творить общую молитву за семью, за страну, за мир православный. Умягчало съёжившуюся душу пение клиросное, благостное. Правый мужской и левый женский клиросы в поддержание друг друга вели хор на смягчение сердца, на трепет души. Паства негромко подпевала, не вторгаясь, не нарушая строя. Один мужской голос с надела всякий раз поражал. Казалось, там на клиросе стоит красавец витязь, богатырь и, не напрягаясь, не во всю глотку, а давая вольную волю мощи своей, поёт былину, глас, мольбу Создателю. Один голос пел стихиру, другие – подхватывали, повторяли, как многоголосное эхо. Лавр всякий раз восхищаясь, гадал: кто выводит так. И уходить не хотелось.
После воскресной службы протодиакон велел Лавру обождать. И когда в храме бережно сбирали свечные огарочки, спускали паникадила, гасили лампады, когда люд расходился, Буфетов обронил:
– Человек один знатока спрашивал по иконам, по книгам старинным. Ему по службе требуется. Я твоё имя назвал.
– Да как же, Лексей Лексеич?
– Ничего, ничего. Ты дока. Как канонник в детстве переписывал, а? Рисунок у тебя хорош, рука точная, на загляденье. Авось, и заработать выйдет.
– Да что за работа?
– А ты, погоди, сейчас отыщу его. Он хошь и не наш, нанятый, а вроде чистый. Головщика-то ноне потеряли своего. А Павел крюковому пению обучен. В канонархи бы его, в регенты. Слыхал, как выводит?
– Тот самый?
– Тот, тот. Обожди маленько. Дело важнецкое.
Протодиакон, непоседливый для своего возраста человек, поспешая, зашаркал вглубь храма. Лавр остался ждать возле апостольских колонн, скользя взглядом по их тёмно-коричневой глади и позолоте под самый купол: неужто, помощь прибудет? Оставшиеся прихожане клали малые земные поклоны на уход и складывали подрушники в стопки. Кто с подрушником пришел, с ним и уходил, возвращали заимствованные. За спиною, совсем рядом, негромко переговариваясь, прощались две старухи:
– До четвертка. Нынче чижало мне досюда добираться-то… И колени слабые. Да кто ж поможет?
– А ты на кого надеишьси? На Бога надейся. Больше-то не на кого.
– Глянь, глянь, а вот в лиловом сарафане хто же, девка-то с младенчиком?
– То Игнатова жена с мальчуганом.
– Игнатова? Скажи-ка. Ну, пойдём что ль и мы.
– Таперича, кума, до субботы.
– А в четверток что жа? Ну, как Бог даст.
Расходились по одному. Последние медлили. Рядом знакомцы-бородачи перешёптывались.
– Говорят, в Херсоне броневик пустили под именем «Антихрист».
– Не в Херсоне, а в Севастополе.
– Слыхал, в Сарапуле красные арестованных затопили.
– Как затопили?
– На барже.
– Живыми?!
– На землевозные шаланды посадили. Днище раскрыли и нету людей.
– Господи! Да что за нантские нойяды! Тогда священников топили в реке, связанными. Убийцы после говорили, жертвы не могут пожаловаться на жажду.
– Вот так нойяды! И у нас. Тут. Такое. И в наше время.
– Да, времена страшные. Порохом пахнут…серой.
– Последние времена.
Обернулся. Нет никого. Дверь протяжно ухнула.
Лавр ожидал богатыря былинного, русского святителя, с окладистой бородой, косой саженью в плечах, мощной богатырской грудью. Любопытно взглянуть на необычного человека. Не оставляло, не уходило, переливалось внутри, как клирос тянул «Се удалихся бегая». Голосина, словно у певца Шаляпина: «Ныне отпущаеши…». Из-за колонн от свечного ящика вышли двое: протодиакон и щупленький узкоплечий мужичок в распахнутой тужурке поверх гимнастёрки, мятые галифе, сапоги не первого года носки.
– Вот, Павел, знакомься, тот самый Лаврушка. Сказывал я тебе.
– Павел.
Человек протянул было руку, но тут же осёкся и поклонился в ответ на поклон Лавра.
– Вы ли там на клиросе…?
Павел рассмеялся. И по голосу стало слышно: он, он, тот самый голосина. Вот ведь природа какие штуки выделывает. В обычном по нынешним голодным временам, тщедушном теле голос мощи иерехонской. А волос тускло-пепельный, бородка жиденькая в рыжину отдаёт, то ли свежая, недавно отпустил, то ли не растёт вовсе. Лицо чухонца, бледное, плоское. А глаза светлые-светлые, даже не разберешь какого цвета.
– Давай на ты? По здешнему порядку.
– Давай.
– Оставлю вас, голубчики. К о. Антонию поспешаю. А вы уж тут сами…