Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 125)
5. Евсиков Константин
6. Евсикова Прасковья
7. Колчин Никола
8. Подопригора Филипп
9. Косарев Калина
10. Конов Вавил
11. Конов Пимен
12. Морозов Клим
13. Морозов Кон
14. Морозова Матрёна
15. Морозова Акилина
16. Сомова Ефросинья
17. Сомова Мавра
18. Каплин Алексей
19. Каплина Евдокия
20. Ливадин Афанасий»
А дальше шли Бурмистровы, Титовы, Щечилины, Досужевы, Ленивовы, Мневы, Грошиковы, Паромовы, Татарниковы, Ахромешины, Андронниковы, Криулины, Латрыгины, Порубовы, Поганкины, Метановы, Немиловы, Леляновы, Левтеевы, Берсеньевы, Штукины, Иголкины, Шамшины, Банкетовы, Кирьяновы…». Люди семьями писались и ближайшую родню заочно записывали, ручаясь накрепко за родную кровь. Когда список в двадцать человек набрался, стали писаться в подписной лист добровольных взносов и «ходокам» наказывать: ты к нашим-то на Маросейку всенепременно сходи, сходи, говорю, не то обиды не оберёмся, что обошли их нынче ночью. И в Марьину Рощу сходи. В Левонову Пустошь. И на Большую Почтовую. И в Гавриков переулок. Запиши «в раскол».
Почему людям особо из всех времён года любо лето? Летом дом, комната, двор, сад – одно пространство. Летом окна раскрыты прямо под яблони, сучья, ветки, стволы. Зимой дом отгорожен от света белого и дверью, и гардиной, и сугробиком из ваты, и пламенем свечи. Зимой в доме стоит запах плавленого воска, печных труб, щёлока, золы и соды – постирушек в тазу, а не в речке, запах сырой доски и мёрзлого подпола. Лето высушивает дом, вытесняет зимнюю сырость духмяным травянистым сквозняком, яблочным духом, раскалённым суриком железных крыш, клейко-липким листвяным ароматом и нежнейшим благоуханием бусин смородины.
До лета рукой подать. Солнце на тепло пошло. Радость новая грядёт.
Утром пятницы в Большом доме выставили двойные рамы; в комнатах рано, а на кухне в самый раз. Рамы снесли на чердак. С крыши Большого дома Лавр и Толик глядели как город, соседские сады и церковная горка переменились – облеклись пушистыми почками, молодой порослью – о весне извещают. Близко под крышей заверещали птенцы стрижей – весну привечают. Не успеешь оглянуться, а уж Никола Летний в дверях.
Толик не плакал. Терпел и молился. Не просился домой. Протодиакону сказал, что станет дяденьку ждать у Лантратовых. Попросил принести куколку китайскую с младенчиком в капюшоне. Сам без дяденьки в дом клира возвращаться страшился. Протодиакон и куколку нашёл и метрику мальчика отыскал.
Глядя с крыши, двоим друзьям – малому и старшему – вдруг показалось, вот сейчас с мосточка тропинкой под горку к храму сойдёт пешеход. А едва приблизится, они по долгополой чёрной одежде монаха издалека узнают его. «
Лавр за обедом сообщил о взятом на службе отпуске. Выдал финотделу расписку, что три недели не будет заниматься никаким другим оплачиваемым трудом. Он собирался отправиться в Селезнёво, взяв с собой к Улите и Толика. Вина за преждевременную смерть брата-молочника не давала покою и, казалось, привези он Улиту на могилку, оставь жить у себя, так и вина частично простится, а может, сойдёт на нет. Другая вина, за арест иерея, давила хлеще. Будто он сам, Лавр, повинен в непротивлении и недогляде и, казалось, само собой разумеющимся хотя бы ребёнка в той взрослой истории уберечь.
Девушки озадачились новостью, каждая по-своему. Толик рад путешествию. Но взял с Лантратова слово, что тот не оставит его в рязанской деревне и непременно вернёт через три недели в слободку. К тому времени Толик рассчитывал застать дядюшку Романа дома. Составить им компанию решилась и Найдёныш: куда собрались ребёнка увозить? Тем более, Гора уведомил о своём отъезде в Чершавскую, но с собой не позвал, да всё глаза виновато прятал. Лето грядёт, все разъезжаются. Но Филипп, должно, не по своей воле. Его родня вызывает в станицу по неотложной причине. Молчали о поездке и Вита с Лавром: он не решался просить, а Ландыш не присоединилась так непринуждённо и запросто, как Липа.
Дело решённое: собирать вещи. Но вот с того обеда что-то неуловимо грустное и тягостное поселилось в комнатах Большого дома, что-то недоговорённое и труднопроизносимое.
Пока у Лантратовых меняли рамы, в доме клира протодиакон и трое уполномоченных – вислоносый, флегматичный и новенький из Инспекции НКЮ – заключали договор аренды. Второй час сидели, усердно пыхтели все трое, не особо скорые на письмо. Вислоносый нетерпеливо курил. Дьякон смиренно ждал, довольно прищуривался и наблюдал, как двое более усидчивых коллег вислоносого корпят над текстом. Уполномоченные в первую голову затребовали список «двадцатки» с географией проживания, сословием: какой верующий поставил подпись, горожанин ли, крестьянин, мещанин, какого возраста. Всем известно, третий год как дворянами никто не записывается. Пришедших интересовало, кто из списка староста, кто помощник, где ктитор, где глава приходского совета. На иконографии и фресках не остановились. Сделали замеры площади.
А после завели разговор, что храм мог и не подписывать с Исполкомом такого договора вовсе, потому как на исторически ценные, культовые здания договоры аренды составляются в добровольном порядке, и стоят таковые здания на учете вместе с имеющимися предметами музейной и художественной ценности в Главнауке или Наркомпросе. По составленному же договору все культовое имущество, состоящее из золота, серебра, драгметаллов, и хозяйственное имущество: люстры, ковры, мебель, передвижные лестницы, колокола, свечи, ладан, дрова, посуда, мука, вино, масло на общих основаниях отходит в собственность ГорФО как финансовый капитал. Но даётся в пользование приходу под некий налог. Общие собрания верующих, митинги, они же крестные ходы, агитационные речи, они же проповеди – запрещаются. Заседание «двадцатки» могут происходить исключительно с предварительного утверждения её повестки дня Исполкомом. Двадцать людей, подписавшихся отвечать за храм, несут ответственность перед государством за нарушение закона, которое может выражаться в волнении народа набатом и произведении колокольного звона вне церковных праздников, а также препятствии осмотру членами Исполкома во внеслужебное время имущества церкви, в проведении политических диспутов враждебного толка, в речении проповедей, порочащих отдельных представителей большевистского государства, в неуплате налога. В случае неисполнения условий договора культовое здание передаётся Жилищному управлению Исполкома для нужд трудящихся.
Огорчённый ловкой манипуляцией Буфетов вскинулся расторгаться. Но утешился мыслью: отказаться в любой момент можно, теперь же самолично не накликать бы на храм беды. Но тут же сбило с ног другое: новый ультиматум. Уполномоченные заявили о двухдневном сроке сдачи списка ценностей храма и выставили требование: приходскому совету в лице «двадцатки» до Николы Летнего предоставить в Исполком предложения по новой кандидатуре настоятеля храма. До назначения приходом переизбранного священника отправление культа в церкви не приветствовалось. Уполномоченные, явно довольные выполненной миссией, уговаривали стушевавшегося дьячка сплотить прихожан на почве сочувствия избавлению от вековавшего и довлеющего цезарепапизма. Самим им такая утешительная, объединяющая идея приглянулась, и они громко хохотали, собирая бумаги.
По уходу весельчаков хотелось протодиакону выдохнуть с облегчением, да не выходило:
– Ну вот, и следовало ожидать. Не довернёшься бьют, и перевернёшься бьют! Начинается прижим.
После ранней субботней обедни Буфетов, завершающий службу и недовольный полумерами – какая служба без литургии, через просфорника передал Колчину и Подопригоре, чтоб задержались, дождались его. А пока те ждали протодиакона у дома клира, греясь на неверном майском солнце, к ним присоединился сперва мрачный Евсиков-старший, а затем подоспели и взволнованные Лавр с Константином. Расположились в келейке первого этажа, ровно под пустующими комнатами иерея.
– И чудно же, братия, что Господь привёл вас всех сюда этим часом. Имею вам сообщить, не хороши дела храма. Вчера только договор заключил с «исполкомовцами». Думал продохнуть. Вчера же получил от них два дня на подачу в ГорФО списка ценного имущества. И до Николы Летнего срок дали на выдвижение кандидатуры иерея. Второе меня не сильно заботит. Там, глядишь, выпустят о. Антония, его же «двадцаткой» и переизберём. Хужее иное. Вечером вчера скандал, прямое покушение. Но прежде, выгорело у вас парламентёрство-то, Лавр? Согласен часовщик на сохранение взять?
– Нет его, – Лавр, наконец, приступил к своей новости. – Не застали дома Льва Семёновича. Стучали и в дверь, и по окнам.