Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 124)
Лаврик вернулся домой до рассвета, в час, когда почти черно, но мрак прорежен и рассеян. Тупик мутно просматривался до бугра. По-прежнему не горели два оставшихся фонаря на столбах. Окна Большого дома со стороны улицы встретили Лаврика чёрным блеском и ночным покоем. Спят. И слава Богу. Дверь, отомкнутая ключом, распахнулась без щенячьего взвизгивания, и он осторожно, стараясь не стучать сапогами и не скрипеть половицами, прошёл верандой мимо входа в зал, мимо слепого окошка девичьей. Выключатель кухни громко щёлкнул под его рукой и вдруг дал ослепительный свет под потолком, совершенно неожиданный для рассветного часа. И от стола на него смотрели два дорогих смущённых сонным видом лица.
– Разбудил?
– Простите, не дождались. Уснули всё ж таки.
– А вы чего же на кухне дремлете?
– Вас ждём.
– Зачем же? Ну, вот сколько неудобств я вам причинил.
– Что же там? Как вышло?
– А хотите, я вам обеим чаю налью?
– Ой, Липа, спросонок не сообразили. Человек, всю ночь на ногах.
– Садись-ка. Чаю он нальёт. Сами как-нибудь сообразим.
Липа взялась за самовар, но передумала и начала переливать воду из чана в чайник. Вита достала запечённую с вечера картошку.
– А я по Вашему лицу вижу: выгорело дело. Так?
– Так!
– Трудно шло?
– Не просто. Но ребята Буфетовы подсобили.
– Расскажете потом?
– Да нечего и рассказывать. Хороший народ у нас. А патрулей ночью полно. Не от всех ушли.
– И вправду народ хороший. Я вот сегодня незнакомую фельдшерицу хвалила.
– Чем же она Вас порадовала?
– А вот идёмте за мной, идёмте! Покажу.
Вита смело взяла Лавра за руку и пошла вперёд. Липа бросила чан и чайник, поспешила за чудиками: самой любопытно, как Лаврик новость встретит.
– Посвечу вам.
В кабинете на диване Лавра спал ребёнок.
– Вот только у Вас и уснул. Ни в какую не хотел с Липой ложиться или ко мне в спальню идти. Говорит, к келье привык, а у вас цветочки и пальметты на стенах.
– А что с его волосами?
– Обрили наголо. В детприёмнике.
На цыпочках втроём вернулись в кухню.
– Где же Вы отыскали?
– Не я вовсе.
– Да, Бьянка Романовна привела.
– Липа, дай рассказать! Несмеянов наслышан от меня об истории с воспитанником иерея. Ко второй смене в приют фельдшерица окружного надзора привезла мальчиков из Воспитательного дома.
– Троих привезла.
– Да, троих мальчиков. У них там в Воспитательном эпидемия желтухи. А трое здоровых детей, незапущенных, домашних, поступили из приёмника-распределителя. И вот этот разумный человек…
– Фельдшерица.
– Липа, дай же рассказать! Эта молоденькая девушка, взяла на себя ответственность, отделила здоровых от больных и перевезла к знакомому заведующему. Несмеянов сразу увидел документ на Перминова. И вот Толик у нас.
– Как он?
– Плохо, ой плохо.
– Липа! Действительно, не особо хорошо. Всё время про дяденьку своего спрашивает.
– Трясётся весь, дрожит. И согрели его, и накормили. А он трястись не перестаёт. Не лихоманка ли?
– Доктору бы показать.
– Непременно.
– Так и до грудной жабы ребёнка довести можно, ночами-то в дом врываться. Ну, давайте, что ли, чай пить?
За столом не переставали удивляться закономерности случайностей. Вита пораньше сбежала со смены в приюте, чтоб успеть в дом Каткова на розыски мальчика. А мальчик объявился как раз в приюте после её ухода. Вот нечаянная радость! Лавр радовался и тому, как открыто, без смущения Вита вложила свою руку в его ладонь, повела в кабинет. И по-особому радостно ему от сделанного ночью важного дела.
Едва по первой чашке выпили, прибежал Буфетов.
На слабых ногах, а светится весь, ликует и пританцовывает. Все трое с изумлением заметили, но так и не спросили, почему на одну ногу надет валенок, на другой – сапог, да подпоясан наспех бечёвкой. А душа – не скрыть, озарена.
– Ляксей Ляксеич, Вы что же, больше не калека? – изумилась Липа, как если бы увидела ожившего Лазаря.
– Липа! Ну неудобно же.
– «Забыл я съесть хлеб свой». К вам понёсся. И не докторами поднялся, не пилюлями, не отварами. Одной чистой радостью! Как весточку про Толика получил, да как сыны мои возвратились и не с пустыми руками, так встал и пошёл. Забыл, что обезножил. Исцелён! Исцелён! Сыны наперебой рассказывали, как всю ночь из дому в дом, из дому в дом… Полгорода, почитай, обошли. Собаками облаяны, постовыми допрошены, хозяевами пуганы. А всё прошли: и смущение, и возмущение. Часто стал я плакать, прощения прошу.
– Есть «двадцатка»? – Вита улыбалась навстречу детской радости протодиакона.
– Какая двадцатка? Тридцатка есть! И больше сорока есть… Ни один не отказался. Ни один! Знал я: надеющийся на Бога не посрамится.
Лексей Лексеич опустился на сундук на входе и, не стесняясь, расплакался.
– Ноги не держат. И не от болезни. Сил в ногах от счастья нету. За веру-то люди как, а? В чёрные-то наши времена. Семьдесят пять человек набрали! Как спрашивал, Лавр?
– А так и спрашивал: в какой вере вы?
– И как ответствовали?
– Как в старину: пишите в раскол.
– Ого, пишите в раскол! Ого! Большое дело сделали. Большое дело! Дело особое, Божие. Вы даже не поняли, что сделали.
– Не желает народ, Лексей Лексеич, в обновленцы идти. Наслушался я всего за ночь. Чуют люди кривду. А ищут правду.
– А кроме правды и нету ничего.
– Живоцерковников подозревают. Да те и не особо скрывают адрес конторы. И в каждом доме один и тот же вопрос: про иерея нашего, когда о.Антоний вернётся?
– А Вы, гостюшка, с сундука-то слезайте и за стол садитеся. Всё готово.
Буфетов уселся к окошку. Остальные – за столом вокруг него. Горячий парок над чашками с петухами придавал уюта. Ровный рассвет наступал своей победительной мощью на город. И ток ровный шёл, без перебоев, несмотря на ранний час. Протодиакон водрузил на нос очки и принялся торжественным голосом зачитывать:
«1. Лантратов Лавр
2. Неренцева Вивея
3. Шурашова Олимпиада
4. Евсиков Леонтий