Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 122)
Человек сделал несколько неуверенных шагов к центру комнаты. Ноги его были босы, одежды разорваны. Сутулость и опущенность всей фигуры выдавала, как сильно человек устал. Солнечный свет из окна сбивался верхним светом раскалённой подпотолочной лампы, нещадно палившей жаром. Только зелёный плафон на сукне стола молчаливо остывал. Человек в чёрном заметно шатался, едва удерживась на ногах. Голова его, склонённая, подбородком касалась грудины, а вытянувшиеся до несоразмерности руки висели почти до колен. Казалось, у вошедшего нет глаз. Между красно-синими полушариями надутой кожи на лице виднелись две щели, две прорези, где у людей предполагаются глазницы с очами.
– Ну что, поджарили в «муфелях»? На огонёчке-то как?
– У старовера с онгём счёт особый.
– Сегодня, Перминов, отдаём тебя Ревтрибуналу. Там рассудят, ошибся я или верно врага углядел, – Варфоломеев закурил и принялся ходить возле письменного стола от одного окна до другого. Точильщик орал, станок визжал.
Муханов и Перминов одновременно вскинули головы.
Выходит, снова Павел не узнал иерея. Или самого себя хотелось убедить, что не узнал. Да того и трудно узнать в стоящим под лампой с кренделями седом согбенном старике. Старик отвернулся от сидящего и уставился в простенок между окон, где висела репродукция «Ленин на баррикаде».
– Вот посмотри, Муханов, на бессовестный экземпляр, пережиток царизма. Попы – есть термиты, вредители большевистской власти, подтачивающие её здание изнутри и отвергающие неоспоримые достижения. Злостный контрреволюционер. Стоит такой попик на солее и с амвона проникновенно вещает: «Терпели мы большевиков достаточно. Должен же христианин бросить вызов антихристам, скрывающим под неизбежностью и повседневностью возможность свободы? Помните, безбожники против божников стоят». Вещал, Перминов?
– Вещал.
– Антихриста поминал?
– Поминал.
– На проповеди собирал?
– Собирал.
– А положено по сколько человек в одном месте собираться?
– До пяти.
– Разрешение в Исполкоме брал?
– Не брал.
– Ну, всё как ты писал, Павел, в точности. Не отпирается. Вроде бы о культе с паствой говорит, а ведь получается – хулу на власть гонит. Под антихристом Ильича подразумевает. Вождя рабочих и крестьян, борца за справедливость, гегемона мировой революции в такую уничижительную ипостась помещать?!
Муханов покраснел: зачем открыто перед арестованным донесения поминает? Попик – ясное дело, труп, но он-то, Павел, живой, с чувствами души.
– А как победившая Народная Республика с железоклювами эдакими поступать должна? Правильно, уничтожать.
– Свет не загасишь, – прохрипел Перминов.
– Чего, чего?? Ты, падла, гоношишься? Судить тебя будем за антисоветскую пропаганду.
– За чаяние воскресения мёртвых вы меня судите.
– Не гони арапа. Как противника режима тебя взяли.
– Меня не сможете взять.
– Взяли. Оглядись.
– Только Господь возьмёт. Как призван буду.
– Мы твоего Господа упредим. Но прежде, чем Святую Троицу узришь, перед «тройкой» революционной предстанешь. А сщас вот сюда глянь.
Капитан поднёс документ к лицу раскачивающегося старика, всем видом своим грозившего рухнуть на пол без чувств.
– Смотреть, смотреть, говорю! – капитан сунул листок под нос арестованному. – Муханов, иди зачитывай вслух свою «Временную повесть». Он ничего не видит. Гладиатор из него очковую змею сделал…ха-ха…кхе, кхе…перестарался Пехлеван.
Павел вскочил, резкая боль в пятке дала себя знать: как шпору в мякоть воткнула. Дохромал до середины комнаты. И встали они втроём, высокий, тучный и малорослый, под люстрой с кренделями, близко-близко друг от друга. Один глядел в лист бумаги пустыми глазами. Другой уставился стеклянными бычьими в запавшие щели, где у арестованного, как у всякого человека, должны быть глаза. А третий – будто и вовсе без глаз – вдруг вскинул голову куда-то выше портрета штатского в кепке, забравшегося на трибуну, как на гору черепов.
– «Резной ковчежец для Креста. По виду золотой, но не сильно тяжёлый. Резной ковчежец…», – начал почему-то Павел не с верхнего пункта. Буквы у него прыгали в строчках, губы склеились.
Капитан пружинисто прошёлся до окна, вытряхнул в форточку пепельницу, впустив в кабинет вместе с ветром визг точильного станка. «Арестовать, чтоб под окнами не орал?» И пуще набычившись, прошёл до двери в коридор.
– Вестовой! Прими там на улице горластого. Голова болит. Куда? В подвал, куда. Ну! Живо, мне…
Вернулся.
Снова трое мужчин, двое в военном защитного цвета и один в церковном облачении, стояли посреди комнаты и несколько секунд молчали.
– Дальше? – уточнил Муханов.
– Видишь, иерей, там всё описано… «с привесами, с красной бархатной подушечкой, строгановского письма, годуновского времени». Зря ты молчал, упрямец. Напрасно. Выломиться хочешь? А выпусти тебя, ты же враз спрячешь ценное и ГорФО при заключении договора представишь один лубок. Знаем, попадались случаи: до ареста поп – ухарь, после ареста сам ведёт и схрон показывает. Не успел спрятать-то, гражданин Перминов, а? Или зажухал?
Дожидаясь ответа, капитан взглянул на ручные часы.
– Продолжай, Муханов.
– «Девятое. Образ «Похвалы Божьей Матери» храмового размера, с резными оплечками, жемчужной обнизью. Десятое. Дароносица и дарохранительница…»
Старик вдруг слегка развернулся всем туловищем в сторону читающего и даже, показалось на минуту, раскачиваться перестал.
– Тебе храм жалованье задолжал? Ты зайди к диакону, разочтись.
Муханов немедля кулаком с зажатой в нём бумагой ударил иерея в лицо. Обдало редким запахом, как кисло пахнут потные подмышки или мокрые ладони. Старик рухнул на колени. Муханов снова размахнулся, что-то упрекающее послышалось ему в голосе, что-то знакомо библейское, обидное. Но капитан удержал, отвёл руку.
– Ну ты жиганул, Павел. Подымайся, поп, не в алтаре. Тут молиться некому.
Капитан подтащил упавшего за ворот, непочтительно пиная коленом в спину. Иерей распрямился в полный рост и снова заметно закачался.
– Давай, Муханов, с самого начала. Чтоб знал он, как бесполезен его гонор. Чтобы знал, все кадила его, все лампады посчитаны. Все кресты в переплавку заберём.
– «Первое. Запрестольная оборотная икона…»
Роман Антонович слышал грозное бормотание то над одним, то над другим ухом. Глядел сперва в простенок, но выше репродукции с полоумным мужичком в кепке. А кто, как не полоумный, тронутый умом, умалишённый, врождённо бессовестный и безбожный мог затеять такое измывательство над своей Родиной. Потом перевёл взгляд вправо, на выложенный крестом оконный переплёт. Удерживал крест переплёта перед глазами. Мысли уходили в сторону от главаря разбойников ко второму, иудствующему рядом. Покою не давала мимолётная встреча, какая случилась накануне в «муфельных печах», как прозывались на предвариловке жаркие подвальные камеры. Там вышла какая-то, впрочем, довольно обычная для тюрьмы, заминка с одним из подследственных, ещё не осуждённых людей. И пока конвойные убирали с прохода бездыханное тело, арестанты, предоставленные самим себе, вполголоса обсудили происшествие. Голос одного из них показался Перминову знакомым. Он попытался разглядеть человека, но темень коридора и заплывшие от ударов веки не давали. Также вполголоса решился спросить:
– Борис, Вы? Сиверс? Вот где привело свидеться.
– Вас-то за что? О, Господи! А мальчик…
– Толик у Буфетова. Запомните, у диакона Буфетова!
Они обменялись буквально парой взглядов и фраз, как их развели в стороны. Больше им не свидеться. Роман Антонович понимал, дело к концу идёт. Возможно, так же и у Сиверса. И если встретятся, сегодня ли, завтра, послезавтра,
Роман Антонович упустил, когда перестали зачитывать список.
Кажется, стали что-то спрашивать у него, принялись кричать и бить с двух сторон, то капитан, то его подчинённый. Почувствовал горячее на шее, как ожёг, тут же прыснула и полилась жидкость за шиворот, на грудь. Крест с гайтана сорвали. Быстро пронеслось памятное «
– Крест в «чёрную кассу».
– Золото?
– Чистое. Пятьдесят шесть золотничков. Акуратненько его, аккуратненько, оботри.
– Иерейский, увесистый.
– В сейфик определим. Мантулишь, ишачишь, вкалываешь и вот инда получаешь наградку.
– Жалованье – гроши.
– Молодое государство, не суди. А мы вот сами поправим свое положеньице. Никогда не брезгуй мелочами, Павлик.
Продолжили бить, когда осел, и даже опрокинувшегося ничком, смотревшего на паркет «в ёлочку», искавшего крест на шее и не находившего, били. И закрывшего глаза всё били.
Роман Антонович ухватывался за мысль, расплывчатую, расползающуюся красной пеленою, превышающую его самого. Главное не в криках и ударах, главным было сосредоточиться на трёх вещах: «двадцатка – успеют ли», «святыни – сохранят ли», «сынок – уберегут ли». Господь обещал дать светильник в детях. Толик, мальчик, безотцовщина, теперь полный сиротинка. И не впервые пришли мысли о близости смерти: привлекающая неизбежность встречи с Богом. Близко-близко до Него, а всё продолжает испытывать. Вот ведь непостижимая вещь – само несчастие приближает к спасению. С годами и нарастанием ощущения близости смерти, ощущал и как растёт любовь к тому, что забирает тебя. Не страхом неведомого прирастал, а любовью и приоткрыванием достигаемого. И как раз в последнем испытании нельзя серчать и сокрушаться, какие бы великие испытания ни обрушились. Не роптать. И не забыть помолиться о тех – о мучителях, капитане и головщике, с голосом выдающимся, кажется, его имя Павел.